Добро пожаловать!

Мы рады приветствовать Вас в Лейк Шор, штат Мэрилэнд! Тип игры - эпизодический. Рейтинг NC-17(NC-21).
На календаре декабрь 2017 года. Температура воздуха
в этом месяце: + 4°...+10°.

О, счастливчик!

Не поверите, но я ждал этого почти год и вот свершилось! Ух-ху-ху! Сайд нашелся как-то сам собой слишком давно и меня всегда умилял тот факт, что все эти люди как-то умудряются играть в реальную жизнь. Я не понимал как это и всегда думал, что это просто невозможно; что это скучно и глупо, когда нет каких-то сверхъестественных вкраплений, а затем наступил такой момент, когда мне самому потребовалась тихая, размеренная простая жизнь с персонажем, которого я люблю и которого так и не случилось реализовать и вот меня, скептически настроенного, приняли здесь, и теперь я довольный как слон тем, что просто играю в своё самое настоящее удовольствие. Сайд такое место, которое это позволяет; такое место, которое язык не поворачивается назвать как-то иначе, чем «дом». Здесь правда есть эта домашняя атмосфера, которую создает не обложка, которая, к слову, всегда замечательна, а люди, которые пишут свои и одну общую истории, которые не дают уснуть флуду ни на минутку и вообще активничают везде и всюду!
Я хочу от себя лично и от своей сестры, которую привёл за ручку вместе с собой, сказать, что мы благодарны за такой проект всем, кто приложил руку к его созданию и развитию на старте и за всё время ведения игры; спасибо за возможности, которые Сайд подарил нам и которые мы с охотой реализовываем; за понимание и всегда за ожидание возвращения домой, на любимый Сайд.
Человеческое всем спасибо!

inside

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » inside » кинозал » Dum Dum Boys


Dum Dum Boys

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://sg.uploads.ru/vNRD1.jpg
Dum Dum Boys
октябрь 2015  |  Лейк Шор  |  Ville Day, Viggo Dahle

The first time I met the Dum Dum Boys
I was fascinated
They just stood in front of the old drug store
I was most impressed
No one else was impressed, not at all

+5

2

Вилле был далёк от того, чтобы считать это лучшим концертом в своей жизни. Но, по крайней мере, никто из зрителей не заметил, что они загнали темп на лирической балладе (хотя стоило ли считать плюсом, что тут никто не разбирается в их песнях?), гитара звучала, как в раю, соло на ударных удалось технично предотвратить, а финал последней десятиминутной композиции не превратился в импровизацию, как это обычно бывало из-за того, что никто толком не помнил нот. Поэтому – ну, точно не худшее выступление за месяц. Новые участники Rat Trap (а такие опять были) всё ещё притирались друг к другу, и из раза в раз получалось всё ближе к тому Идеальному Выступлению, которое существовало у Вилле в голове. Сейчас надо было хотя бы заставить остальных прозреть тот же идеал, и можно будет вместе грести к нему на этом стрёмном пятиместном каноэ.
Но он чувствовал себя совершенно опустошённым. Словно вложил в песни чуть больше души, чем было безопасно для здоровья. Конечно, паршивый ты музыкант, если здоровье заботит тебя больше выступления. Его и не заботило. Просто сейчас он страшно устал.
Ребята уже разошлись, на прощание похлопав его кто по плечу, кто по макушке. Робин пытался уговорить его захватить не то педаль, не то MiniMoog, но Вилле объяснил на пальце, как относится к этой инициативе. Сам потратил гонорар всей группы на чехол – сам его теперь и таскай.
Теперь он медленно высасывал алкоголь через трубочку, остановив расфокусированный взгляд где-то на стене.
Классно выступили, – сказал кто-то, и Вилле рассеянно кивнул. Ну. Наверное. Спасибо. Выдавил улыбку, но, кажется, улыбался он уже снова стене.
И, конечно, своему коктейлю.
Однако даже Лонг-Айленд, каким бы длинным он ни был, рано или поздно подходит к концу. С громким хлюпаньем Вилле вытянул из стакана последние капли растаявшего льда и не без сожаления поднялся. Не торчать ведь, в самом деле, всю ночь там, где только что работал, это же наверняка имеет какой-то код по МКБ-10.
Как будто желание писать песни не имеет код по МКБ-10. Как будто хоть что-то значимое его не имеет.
Он вышел из бара в полутёмную аллею и на пару секунд остановился, давая глазам привыкнуть к темноте. Впрочем, тут спокойно можно было двигаться на звук – или прочь от звука, если рассудок и жизнь были дороги, потому что недалеко от входа кто-то кого-то явно бил.
Вилле сделал шаг прочь. Остановился. Подумал. И пошёл назад, туда, где толкались и сопели бесформенные фигуры. В тусклом свете мелькнуло лицо – странно похожее на то, что Вилле привык видеть в зеркале. В сумерках, конечно, не поймёшь, и всё-таки он с любопытством прислонился к стене, зажёг сигарету.
Кажется, драку сумеречный Вилле проигрывал. Это, конечно, было жаль. Но чего, впрочем, от него было ожидать, если и дневной Вилле никогда толком драться не умел? Это, кажется, называется «справедливость». Как потренировался, так и подрался. Как порепетировал, так и поиграл. Как родился, так и живи: голым и в слезах.
Господи.

+4

3

Привет, я Вигго, мне двадцать шесть, но на деле – тринадцать.
Честно, такое ощущение, что механизм обретения эмоциональной зрелости кто-то нагло отключил в моей голове. И теперь я, подросток во взрослой шкуре, раздражаю всех вокруг своей непосредственностью и кипишем, создающимся вокруг. За то и получаю, в общем-то. И как же трагично, человеки, понимать, что ты тут вовсе ни при чем, ты бы, может, и рад наконец стать старше, но чертов механизм… он не поддается ремонту и будет стоять так еще тысячу лет, наблюдая за муками своего обладателя, то бишь моими.
Но довольно лирики. Проблема насущная: как не отключиться, когда тебя мутузят четверо, а ты и драться толком не умеешь, что хуже всего – не хочешь. Никогда не дерешься! И это была бы рядовая ситуация, если бы я видел, что у них глаза с каждым ударом становятся тусклее. Так у «бандитов» происходит всегда, когда «жертва» не предпринимает попыток сопротивления. Но у этих сук видно фитили сгорели до самых жоп, припекло и вот-вот взорвется, так что они стараются как могут. Мысленно считаю увечья: стопроцентно сломанный нос, предположительно вывихнутое запястье, синяки в области ребер, личико подпортили изрядно.
Наверное, вам интересно, какого хрена я угодил в такую… ситуацию? Помните, я начал свой рассказ с упоминания о возрасте? Так вот, неспроста. Дело в том, что слова имеют свойство вырываться раньше, чем я успею продумать варианты получше. Обычно адекватному человеку свойственно говорить то, что он думает, в симпатичной манере, зачастую; у меня же этот навык напрочь отсутствует. Нет, речь у меня не ругливая, но провокационная, вот в чем беда.
I'd feel tragic
Like I was Marlon Brando.

- Джентльмены, проявите уважение, эти парни, - указываю в сторону сцены, - стараются облагородить ваше вопиющее свинство, а вы продолжаете орать на весь бар и бить посуду.
Потягиваю космополитан из трубочки, повернувшись в пол-оборота к компании неопрятно одетых, бугаистых мужчин.
- Единственная свинья здесь ты, - один из них поднимается и разминает пальцы и кисти рук, устремляя свой раздраженный взгляд в мою сторону. – Позоришь весь мужской род, падла.
- Выйдем, - другой тоже встает и хватает меня за ворот легкого пальто.
So I stand at the world's edge.
Вот так, сам того не подозревая, я вляпался в неприятности. Дело привычное, я повторюсь, но это мой первый вечер в Лейк Шоре, и если он начался именно так, то что же будет дальше?
Заплывший глаз успевает различить фигуру неподалеку. Я насмотрелся на нее, пока находился в помещении паба, но сознание уже дало сбой, и мне кажется, что это я сам стою там, смеюсь над вторым собой, над покорностью и нежеланием самосохраниться. Теперь это единственное, на чем я концентрируюсь, и боль, пронизывающая все тело, отступает на второй план. Я пытаюсь понять, умираю ли я, схожу ли с ума, раз появился второй Вигго. Непреодолимо хочется курить, сильнее – выпить чистой водки, а потом упасть на кровать и хорошенько отоспаться.
Понимая, что я уже совсем не в адеквате, мои новые друзья решают остановиться в своем творчестве. Каждый из них, словно по команде, отряхивает руки и бросает презрительный взгляд.  Затем их вожак машет в сторону дороги, и все идут за ним.
In the last ditch, in the last ditch
Here comes success, here comes success.

Я облизываю соленые от крови губы, от резкой боли под ребрами хватаюсь за бок и предпринимаю попытку добраться хоть до какой-то опоры, то есть, до стены. Опираюсь спиной и с огромным усилием поворачиваю голову в сторону второго Вигго, желая проверить, ушел он или нет. Не ушел.
- Эй ты, - усмехаюсь, издавая хрипо-крик, - будь человеком, подкури?
Выуживаю из кармана измученного пальто мятую в хлам пачку красного Мальборо - ебаная привычка, доставшаяся «по наследству» от чикагского Ричарда – и машу ею.

+4

4

Как бы невероятно это ни выглядело, сумеречный Вилле всё ещё держался. Хрипел, сгибался и почти падал, удар держал очень плохо, но всё-таки стоял на ногах (в этом деле, говорят, самое главное – стоять на ногах), раскачивался и был, вполне очевидно, жив.
Вилле курил, почти не отводя сигареты от губ, и наблюдал за дракой с выражением, наверное, совершенно бессмысленным. Всё сползалось в одну точку, завязывалось узлом ночного переулка, сообщало происходящему какую-то почти неприличную, ужасно излишнюю торжественность. Усталость, темнота и этот странный двойник. Как готично. Как сумеречно. Как вампирно. Как уёбищно.
И вдруг нападавшие остановились, словно кто-то подал их общему сознанию сигнал к отступлению (в трёхстах метрах к северо-востоку в цветке полного ночной росы бледного клевера можно найти пьяного в доску мужика с тремя сотнями баксов в отрывающемся кармане, танцем сообщает пчела). Уныло опустили руки, как по команде, и затрусили неровной стаей вслед за своим, наверное, вожаком. (Своим – наверное, вожаком – наверное, стаей – непременно.)
А сумеречный Вилле остался стоять, шатаясь и роняя на асфальт кровь из разбитого носа. Стоять победителем, хотя он об этом, конечно, не подозревал. Ни один вменяемый победитель никогда не знает, что победил. И даже не всегда знает, что сражался. Ему кажется – неудачный день, а за спиной сгорают мосты, за мостами – растерянная вражеская армия, ей некуда больше идти, некого дубасить, солнце заваливается за горизонт, и река вспыхивает пламенем вслед за мостами. (В реке прыгают карпы, пытаясь допрыгнуть до японского пруда и лечь в его прозрачность.)
Он выжил. Наверное, это было главное, что следовало сейчас знать о сумеречном Вилле.
Вилле дневной продолжал смотреть на него поверх ручного дыма с его ручным огнём. Улыбаясь, хотя улыбка здесь была неуместна. И в ответ на просьбу – голос у сумеречного Вилле был совсем иной, неясный акцент, никакой певучести, сплошные углы и ржавые пружины – отлепился от собственной стены, разрывая симметрию, и пересёк невидимое зеркало в центре переулка.
Подошёл почти вплотную, застыл на секунду, впитывая различия: не двойник (это хорошо, двойники – к несчастью), не близнец; наверное, не потерянный в детстве брат; наверное, не фанат. Наверное, просто случайно оказался избиваем (непременно страдательный залог) в переулке возле бара с живой музыкой.
Живая музыка так устала.
– Хорошо держался, – с одобрением сказал Вилле, вытаскивая зажигалку и поддерживая огонь для чужой дешёвой сигареты. – Я за тебя болел.
Он надеялся только, что это не прозвучало так, будто он тут подпольные бои организовывал. Напольные. Наасфальтные. Первое правило бойцовского клуба: держись подальше от бойцовского клуба. Второе правило бойцовского клуба: оставь в покое эту заезженную цитату.
Снова улыбнулся, слишком поздно осознавая неуместность выбранной формы («я обаяшка», говорила его улыбка вместо куда более подходящего случаю «ты молодец»), убрал зажигалку в карман, положил руку на плечо не-Вилле.
– Врача хочешь?

+2

5

Хуйня, хуйня, прочь из моей головы. Дерьмо проклятое. Вали.
Baby, did you forget to take your meds?
Вычеркнуть, заштриховать, растереть в монотонное зернистое пятно, так, чтобы не различались буквы, выгравированные проклятьем. А потом скомкать, разорвать и снова сжать в кулаке. Отпустить в самое горячее пламя на земле – задворки памяти; закопать пепел так глубоко, чтобы даже сверхусилия отыскать обернулись крахом.
Baby, did you forget to take your meds?
Только и делаю, что держусь хорошо, парень. Иначе нельзя – провалюсь в бездну самоуничтожения. Тебе ли не знать. Ты же знаешь, я уверен, знаешь. Почему? Родимое чутье. Как пятно, только чутье, понял? У нас на роду написано: «послан на землю, чтобы умирать и рождаться заново каждый день в порывах душевных сомнений, метаний, разочарований и восторгов»
- На стадионе жизни я давно свой шанс просрал, - смеюсь хрипло, запрокидывая голову и затягиваясь. Прям то, чего желала моя душа. Сигарета, черт бы ее побрал, лучшее лекарство во все времена. – Остается побеждать сильнейших. Не ебись какая задача, но мне нравится.
Затуманенно смотрю в глаза второго Себя сквозь дым между нами – серо и светло. Слишком искрит открытостью это расстояние: нам нечего скрывать, не о чем молчать; единственное, что остается – быть самими собой. То ли из-за сбившегося с курса рассудка, то ли от внешней похожести, мне кажется, что я знаю его тысячу с лишним лет.
- Водки хочу, - произношу спокойно. Когда-то я и сам был врачом, нахрен этих придурков. Только и знают, что в чужих мозгах копаться, даже когда дело касается ссадины на щеке. Все у них по Фрейду. Нахрен Фрейда. See you at the bitter end.
Медленно хлопаю его по руке на своем плече пару раз, кривовато улыбаясь – губа распухла, не чувствую ее. Не знаю, к чему это. Вопрос насущный: надо ли знать, зачем производишь то или иное действие? Или остается лишь поддаваться инстинктам и желаниям, чтобы постичь невъебическую истину предназначения странной полуночной встречи. Я отношусь к типу людей, которые предпочитают не_думать, когда твердо уверены в сердечных подсказках.
Космическая обезьянка – в щепки о горные резцы озер.
- Ты мне должен, - прищуриваюсь одним глазом, выпуская губами угольную серость дыхания сигареты. – Отведи меня туда, куда никого не водил. 
Слишком высоко для первой встречи.
- Расслабься, - делаю шаг назад. – Водки будет достаточно.
Хочется смеяться, ведь я не был таким никогда. Впервые мне кажется, что сдаться – не такой уж плохой вариант. Проплыть по течению к водопаду и удариться о воду пустого мира; стать тем, кем меня хотели видеть другие, предать себя и сказать: «А вы были правы, господа. Снимаю шляпу»
Веришь ли ты в смерть? Если бы я верил в смерть, я умер бы непременно,
Неужели ты думаешь, я мог бы, довольный и благополучный идти навстречу полному уничтожению?
[ц.]
Октябрь – хороший месяц; осень – мое любимое время года. Оно громкое, не такое кутающее-задумчивое, как зима в своем умиротворенном оглушающем безмолвии первозданной белизны. В Лейк Шоре бывает снег? Я помню норвежский снег. Ничего лучше в своей жизни не видел. Стоит пожить еще немного ради такой красоты. Но октябрь – хороший месяц, особенно, в Америке.
Все. Будет. Хорошо. Да?

+2

6

Сквозь двухслойный тюль сигаретного дыма не-Вилле снова превращался в Вилле. Смотрел пристально, смеялся хрипло, путался в словах. Словах, вытащенных из тайных далёких углов и брошенных здесь друг на друга, одно поверх другого, бум, бум, пока неустойчивая башня не начинает коситься и падать, кирпич на кирпичом, на этот грязный асфальт. Слоем – волшебство, слоем – грязь.
Он всегда так, интересно, или просто от пережитого?
Вилле не мог понять, было ли ему смешно от этой серьёзности. Во всяком случае, смеяться не хотелось. Но это никогда ничего не значило.
Во всяком случае, не хотелось уходить. Не хотелось терять его навсегда в этом переулке возле бара. Хотя – как знать – сейчас Вилле упорно казалось, что своего сумеречного брата он уже не потеряет. Если бросить его сейчас, завтра он вырастет на том же самом месте из оброненных капель крови и виски. Вырастет из следов истоптанных конверсов и замерзающей воды. Вырастет из разочарований и надежд.
А вроде бы, всего-то один Лонг-Айленд.
Руку со своего плеча второй Вилле не стряхнул, наоборот: медленно, почти торжественно коснулся в успокаивающем жесте. Такое кривое, кривейшее посвящение в рыцари дворовых неудач, не поймёшь толком, кто кого посвящает. Или кто кого успокаивает. Поддерживает. Вилле-то поддержка была не нужна. Так ведь?
Он всегда так, интересно?
Интересно.
Потому что если не всегда, то надо его всё-таки отвести к врачу. А если всегда, то…
Вилле ухмыльнулся.
Я тебе должен?
– Ну у тебя и требования для умирающего.
Задумался на пару секунд, глаза к небу, звёзд ещё не видно, звёзд вообще не видно: только отблеск неона, невротичный свет города, разбегающиеся в стороны и ввысь рекламные лучи: эй, мир! мы живы! мы веселимся! и нет ничего в е с е л е е
Вилле знал, куда его вести.
– Отлично, пошли. Здесь недалеко. Но учти, что если ты начнёшь падать или ещё что такое, то мне придётся тебя спасти. Тогда, наверное, я буду тебе вообще обязан по гроб жизни, по твоей-то логике?
И это правильная логика, считал Вилле.
Потому что всегда бывает именно так. Это не спасённый обязан спасающему. Это спасающий обязан за то, что, когда его сердце будет взвешиваться на подземных весах, оно будет самую малость легче. Может быть, даже легче пера.
Впрочем, хорошо ли это?
«Ты взвешен на весах и найден очень лёгким».
– Никогда не поймёшь, надо быть лёгким или всё-таки наоборот.
Вилле не думал, что скажет это вслух.
А ведь казалось бы, всего-то один Лонг-Айленд.
– Если мы дойдём до конца улицы и свернём на параллельную, там будет место прямо для тебя. – Он шёл медленно, в ритм сигаретного дыма. – Никого туда не водил, как и договаривались.
«Там» был маленький арт-подвал, окна с видом на ботинки прохожих, не продохнуть от дыма, и там лучше всего писались песни. Всем было безразлично, что ты там тихонько подбираешь себе в углу, собрав все подушки вокруг на свой продавленный диван («свой»). Рисунки на стенах менялись каждые пару месяцев, музыка играла тихо, лица были неразборчивы. Это было его собственное место, куда он не таскал даже Черри, даже ребят из группы. А вот не-Вилле почему-то тащил.
– Кстати, Вилле, – вдруг сообщил он, глядя на свою сигарету. Представляясь именно ей, почти докуренной, последними искрами осыпающейся на асфальт. Как все мы.
Всего-то один Лонг-Айленд, а вот тебе.

Отредактировано Ville Day (Сб, 21 Окт 2017 21:16:03)

+2

7

Черный человек возник предо мною Авалоном, тем самым островом блаженных, как считают мудрые кельты; островом душевного спасения, по скромному мнению меня. Повидав этот остров однажды, ты поймешь, что все, увиденное прежде, гроша ломаного не стоит, и отдашь за возможность провести на нем хоть секунду собственную душу.
А быть может, это мираж оазиса.
И я, обманувшийся предвкушением долгожданного отдыха, трачу последние, уже иссякающие силы на шаги к нему. А идти чертовски далеко. А я позволяю себе обманываться. А он и не жалеет. И  ведь правильно делает – хуже жалости только сочувствие.
Друг мой, друг мой, я очень и очень болен.
Так или иначе, мне во что бы то ни стало хочется докопаться до истины: кто он, что_ он? Его свечение схоже с глубокими искрами черного алмаза, но вокруг бушуют горячие языки пламени – а что, если это лишь дотлевающие угли в брошенном кострище?..
Слишком много рассуждений, Вигго, не надо. Оставь это.
- Ты знаешь., это из Китая., ну, - замечаю непривычное для себя: сегодня мне трудно выстраивать фразы так, как я привык это делать. Все из-за спутавшихся с мыслями слов, это они, негодяи, выставляют меня круглым дураком. Впрочем, не имеет значения. Впрочем, я же могу говорить сам с собой, не задумываясь о плане выражения. Это же я, верно? Тот самый Черный человек. – Так вот, у китайцев заведено: спасаешь кого-то – несешь ответственность за него, потому что вмешиваешься в судьбу. Ты веришь в судьбу?
Я бы звездой сейчас разбился об опаловую гладь дороги. Мне идет этот цвет, равно как и Ему. Но я лишь медленно ступаю по ней, будто боясь поднять рябь, следами оставить после себя круги.
А полупрозрачный дым наших сигарет путается где-то между и разлетается сбившимися в стайки призрачными птицами. Красиво.
Он не был создан для людей.
«А водка там есть?», - так и подмывает спросить, но я держусь. Держусь и балансирую на тонкой грани между странным смехом и жесточайшей тоской. Кристально чистый напиток обожжет разбитые губы, но залечит все раны – так всегда и бывает.
И мы сворачиваем на ту самую «параллельную улицу», где по замыслу моего Черного человека располагается место «как раз для меня».
- Кстати, Вигго, - смахиваю с лица прядки, жмурясь – они прилипли запекшейся кое-где кровью. То, что он называет имя, отличное от моего, вовсе не является доказательством, что он – не плод воображения, решившего подбросить дровишек в скучный очаг моего бытия. Имена все же созвучны. Случайность? В этом мире возможно все. Даже она.
- Я красивый, - сказал урод и заплакал.
- А я урод, - сказал другой урод и засмеялся…

- Слушай, там, кажется, магазин? – выглядываю немного вперед, когда мы уже стоим перед местом Х. – Не выпью – до утра не дотяну.
Смеюсь.

Поистине джентльменский набор: absolut vodka, мальборо, ватные диски и багет. Сонная продавщица устало поднимает глаза и быстро их опускает, «пробивая» покупки крайне поспешно для ночного времени: ей проблемы с хулиганьем не нужны, как мне не нужны лишние расспросы копов. Расплачиваюсь картой, открытой в Чикаго, и беззвучно удаляюсь из гастронома.

Откупориваю бутылку живительной воды, не отходя от двери магазина, и моментально обжигаю весь рот одним единственным глотком. После чего начинаю чувствовать себя куда бодрее, если это слово вообще уместно в сложившейся ситуации. Почти радостно машу сосудом новому знакомому – это точно не я – и направляюсь к нему.
- Такая игра, … , и можно жить!
Подхожу к Вилле и выжидаю. Без приглашения не настаиваю.

+2

8

Ночь всё явнее катилась в сюрреализм. Нет, даже не в сюрреализм: конечно, в артхаус. По-настоящему понимают происходящее только режиссёр и сценарист, для остальных смысл действия заслонен глухой дверью их опыта. А у режиссёра и сценариста, наверное, опыт один на двоих, и к тому же, они ебанулись давно и навсегда. Поэтому вон та рваная картонка становится Неверлендом, грязное пятно на джинсах символизирует консумеризм, а саундтрек нам запишет барсук.
И пусть остальным кажется, что перед собой они видят только бездарную трату плёнки. Если бы мы не сняли сегодня этот фильм, завтра вы заняли бы экран пропагандой и сексуализированной рекламой лекарства от изжоги (желудок-мальчик целует желудок-девочку, жёлтые сердечки заполняют кадр доверху).
– Не знаю насчёт судьбы, – сказал Вилле. – Вообще-то я думаю, что моя судьба – это я. Чего бы мне себе не верить. Но вот доверять китайцам – дело ненадёжное. У них хорошие истины, но, как бы сказать… – он сощурился в небо, пытаясь найти верные слова (и не расистские!), наконец подобрал: – Они их делают не на экспорт. Всё звучит верно, но как только вытаскиваешь китайскую мудрость из Китая, она теряет всё волшебство. Как морские камни, когда обсыхают.
Небо щурилось в ответ Вилле. Небо, очевидно, считало, что Вилле совершенно некстати решил начать красиво выражаться, потому что его единственный собеседник был довольно явственно не в порядке.
С другой стороны, небо было тусклым и затянутым дымом, поэтому верить ему тоже не было никаких причин.
Пока Вигго (Вигго, Вигго, Вигго) пропадал в маленьком круглосуточном магазинчике, Вилле зажёг новую сигарету, снова запустил дымчатого дракона. Своя выпивка в подвальчике, конечно, не поощрялась, но останавливать Вигго он не стал. Пусть купит то, что ему сейчас лучше пьётся, а там уж Вилле как-нибудь договорится. В конце концов, не каждый день им приводят своего сумеречного близнеца, страдающего от угловатости мира и своей – и от того, что угловатости эти никак не совпадут.
Он встряхнул головой, приветливо помахал Вигго, снова выходящему на улицу.
– Получше? – поинтересовался Вилле, забирая у него бутылку. Сделал пару глотков, вернул обратно. Согласно его личному поверью, никакие микробы вместе с водкой передаться не могли. – Пойдём тогда. Будешь падать – падай на меня. Предупреждай только.
Он открыл жестяную дверь, придержал – не тяжёлая, но мало ли что – и вместе с Вигго спустился в подвал.
Народу было не слишком много, не слишком мало: в самый раз. Достаточно для того, чтобы считать себя затерявшимися, недостаточно для того, чтобы чувствовать себя в людном месте.
Вилле поймал за локоть синеволосую девушку, пробегавшую мимо с пустой бутылкой из-под вина.
– Эйми, мы тут прибухнём немножко со своим? Сама видишь, – он лёгким поворотом кисти указал на Вигго, – у нас обстоятельства.
Эйми буркнула что-то в том духе, что обстоятельства она видит, но если они не закажут хоть что-нибудь…
– Закажем, – пообещал Вилле.
В углу он бросил несколько подушек на пол, так и сел, прислонившись к стене. Наконец вспомнил, насколько устал. Жестом предложил Вигго приземлиться рядом.
– И что, – спросил он для чего-то, – тебя прямо так и зовут Вигго? В самом деле?
Но главный вопрос звучал, конечно, не так. Главный вопрос был дальше:
– И как тебя угораздило?
Что именно, Вилле не уточнял: считал излишним. В артхаусном кино разъяснения давать не полагается.

+2


Вы здесь » inside » кинозал » Dum Dum Boys


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC