Добро пожаловать!

Мы рады приветствовать Вас в Лейк Шор, штат Мэрилэнд! Тип игры - эпизодический. Рейтинг NC-17(NC-21).
На календаре декабрь 2017 года. Температура воздуха
в этом месяце: + 4°...+10°.

О, счастливчик!

Не поверите, но я ждал этого почти год и вот свершилось! Ух-ху-ху! Сайд нашелся как-то сам собой слишком давно и меня всегда умилял тот факт, что все эти люди как-то умудряются играть в реальную жизнь. Я не понимал как это и всегда думал, что это просто невозможно; что это скучно и глупо, когда нет каких-то сверхъестественных вкраплений, а затем наступил такой момент, когда мне самому потребовалась тихая, размеренная простая жизнь с персонажем, которого я люблю и которого так и не случилось реализовать и вот меня, скептически настроенного, приняли здесь, и теперь я довольный как слон тем, что просто играю в своё самое настоящее удовольствие. Сайд такое место, которое это позволяет; такое место, которое язык не поворачивается назвать как-то иначе, чем «дом». Здесь правда есть эта домашняя атмосфера, которую создает не обложка, которая, к слову, всегда замечательна, а люди, которые пишут свои и одну общую истории, которые не дают уснуть флуду ни на минутку и вообще активничают везде и всюду!
Я хочу от себя лично и от своей сестры, которую привёл за ручку вместе с собой, сказать, что мы благодарны за такой проект всем, кто приложил руку к его созданию и развитию на старте и за всё время ведения игры; спасибо за возможности, которые Сайд подарил нам и которые мы с охотой реализовываем; за понимание и всегда за ожидание возвращения домой, на любимый Сайд.
Человеческое всем спасибо!

inside

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » inside » кинозал » you said the anger would come back just as the love did


you said the anger would come back just as the love did

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://78.media.tumblr.com/742ddb046125ec73a4201e38719e22fa/tumblr_ozh1twIXap1vc1b3to1_1280.jpg
the fury of abandonment
03/19/2018  |  дома  |  Брук & Брук

I've been abandoned out here
under the dry stars
with no shoes, no belt
and I've called Rescue Inc. —
that old-fashioned hot line —
no voice.
Left to my own lips, touch them,
my own dumb eyes, touch them,
the progression of my parts, touch them,
my own nostrils, shoulders, breasts,
navel, stomach, mound, kneebone, ankle,
touch them.

Отредактировано Harper Brooke (Вс, 3 Дек 2017 08:29:25)

+1

2

На приборной панели горит зелёным 11:03. Харпер поворачивает ключ и эксплорер гаснет - проглатывает цифры. Дом тёмен и тих, не считая вечно горящего фонаря над крыльцом. Легли, наверное, без неё. Она обещала быть дома в девять, чтобы вместе уложить Уоллис, и опоздала домой впервые со средней школы. Ей немного не по себе, но её мать ведь давно мертва. Никто её не накажет.
Бар Луни, что неподалёку от Мэрилендского университета, около семи вечера. Чтения только начались - читать сегодня может любой желающий. Так было написано в объявлении в её новостной ленте; она, само собой, в число желающих не входит. Все здесь, конечно, друг друга знает. Полно студентов, конечно. Ей не по себе. Когда-то она была своей на таких сборищах - там, в Калгари. Не как желающая читать, но хотя бы как обозреватель для студенческого журнала. Она всех знала, само собой. Ей нужно было быть в курсе современной поэзии, само собой. Теперь она сама вроде как часть современной поэзии - она неопределённо дёргает углом рта и чуть отодвигает от себя стакан воды. На стакане остаётся отпечаток пальца.
Это всё Алекс Брук, конечно. У них всё хорошо с Алексом Бруком. Лучше, чем когда бы то ни было, не считая одной маленькой вещи, но об этом позже. В целом у них всё хорошо. Он пошёл на поправку. Ожил. Что-то в нём изменилось после того, как она показала ему всё, что у неё внутри, и после того, как он показал всё. Сцедил несколько литров черноты и ему, наверное, полегчало - так она думает. И хорошо. Она мыла его под душем и плакала, пустая. Потом она мыла его под душем и смеялась, такая же пустая. Звенящая мыслью, как монетка в консервной банке - так он тогда сказал. Примерно так она себя и чувствует. То, что она носила в себе, заглушало любые лишние звуки. Он всё вытащил и аккуратно рассортировал. Выбросил то, что ему не по душе. Она не возражала. Он всё вытащил и не сложил обратно и теперь она пуста. Края разреза сцепились под его ладонью - она может разомкнуть их в любой момент, если захочет. Теперь она знает. Он всё вытащил и не сложил обратно - специально или забыл, она так и не поняла. Она не стала об этом говорить. Она сама не знает, хочет ли сложить всё обратно после того, как он навёл там порядок, или хочет быть пустой. Через несколько дней она всё собрала и унесла на чердак, чтобы не мешало в ванной. Чтобы ждало своего часа - первый их чердачный хлам. Можно себя поздравить. Живот, между тем, заметно круглеет, несмотря на пустоту. Может быть, он ничего не положил обратно, потому что боялся, что его детям не хватит места для роста.
А в остальном всё хорошо. Он весел. Он нежен. Они много разговаривают. Они много заняты друг другом. Они навёрстывают упущенное за три года - так она думает. Он снова хочет её, как до свадьбы - или даже сильнее. Она хочет его, как хотела всегда - или даже сильнее. Иногда он будит её по ночам. Иногда она будит его. Она спит нагишом, потому что лень одеваться - потому что потом захочется ещё. Они всё время проводят вместе, не считая его смен. Его смены тоже не считаются, потому что он он пишет. И звонит. Она уже три недели не высыпается: это как его радиоэфиры, только можно отвечать. И можно трогать, если захочется. И не нужно волноваться и ждать, потому что он уже здесь - если не в её постели, то хотя бы в телефонной трубке. Они никогда столько не разговаривали - с ней никогда столько не разговаривали и столько не разговаривала она сама - до пересохшего горла и хрипоты. Ей нравится, только она немного устала. Она привыкла проводить большую часть времени у себя в голове, а не вне её. Ей нужно обдумать кое-что. Например, что делать с тем, что она унесла на чердак или что делать с стихами. Несколько раз она просыпалась по ночам с тем, чтобы посидеть одной в тишине. На кухне, например. Старалась действовать бесшумно, но он стал так чутко спать - просыпался, стоило ей пошевелиться и целовал куда придётся. Само собой, она никуда не уходила. Она чувствует вину, естественно: она так хотела быть с ним, а теперь ищет поводы сбежать и хоть недолго побыть одной. Она чувствует себя предательницей. Подумать об этом, впрочем, тоже нет времени.
У них, впрочем, и правда всё хорошо. У них весна.
Это всё Алекс Брук - они лежали в кровати пару недель назад часа в четыре утра. Отдыхали. Луна ещё не ушла и они не стали зажигать свет. Было жарко и её уже клонило в сон, но он попросил почитать ему свои стихи. Она, как всегда, покраснела в темноте. Они того не стоят, чтобы читать. Ему она читает только потому, что он видел в ней всё. Хуже уже не будет. Может быть, ему и правда нравится, если он просит раз за разом - когда она прочитала всё, что у неё было, она стала придумывать на ходу. В тот раз она не дочитала, потому что на седьмой строке его рука скользнула между её бёдер и на четырнадцатой стало не до чтения. Потом они лежали и снова отдыхали; она рассеянно смотрела в едва светлеющий прямоугольник окна, он рассеянно накручивал её волосы на пальцы и рассказывал, как воровал книги из университетской библиотеки. Поэзию, конечно, в основном. А потом сказал, что ей бы стоило публиковаться. Она спросила, зачем. Она знает свой уровень, да и кому нужны её строчки, кроме него. Это всё так - мысли вслух. Просто удобная форма, привычная - не зря же училась. Он настаивал. Он щипал её за бедро, если быть точнее, пока она не рассмеялась и не согласилась на минимальное - завести какую-нибудь страницу "в каком-нибудь ёбаном инстаграме или как все эти модные штуки называются - Харпер, ну давай". К семи утра она сделала первую публикацию и отрубилась, убедившись в том, что он доволен. Кому это нужно, - сказала она уже в полусне. Он сказал: мне. И немедленно подписался - они оба завели страницы. Анонимно, само собой - едва не разбудили Уоллис, пока придумывали ей псевдоним. Вот она и выкладывает какие-то кусочки дома и леса с кусочками стихов, когда не занята домом, своими цветами и мужем - за пару недель накопилось с пару сотен подписчиков. Удивительно. Так она и оказалась в баре Луни - послушать. Алекс остался с дочерью. И с ней, само собой, тоже - он звонил ей четыре раза за первые пятнадцать минут чтений. Она не против, но ей неловко: люди уже косо смотрят. И она устала. Немного. Это правда. И она сказала: я не могу говорить. Включу телефон, когда закончат читать, - и нажала на отбой. Потом ещё раз на отбой. И спрятала телефон в сумку.
- Здесь не занято? - она поднимает голову. Женщина - рот накрашен коралловым, джинсы порваны на коленях, в руках стакан пива. Она тоже принарядилась, всё-таки давно никуда не выходила: надела новые голубые туфли с ремешком вокруг щиколотки, повязала на шею узкий тонкий шарф миссис Уолтер, чтобы прикрыть следы, которые оставил её муж сегодня утром и пока она собиралась. Она оделась, пришла показаться ему и потом пришлось одеваться ещё раз. Она вся в его следах - ей нравится, но это немного неловко. Она медленно кивает, и женщина с коралловым ртом садится рядом. - Яблоку негде упасть. Я, кстати, Рейчел. Ты сегодня читаешь или случайно зашла? Я тебя здесь не видела раньше.
Харпер слегка пожимает плечами: свободных столиков полно. Она, правда, сидит недалеко от импровизированной сцены, это правда. Ей не жалко.
- Я пишу немного, но пришла только послушать, - говорит Харпер.
- А что ты пишешь, - спрашивает Рейчел и смотрит очень внимательно - очень заинтересованно, и Харпер слегка краснеет.
- Так, разное. Меня... я... выкладываю немного в сети. Меня зовут Лили Уотерс. В смысле, меня так не зовут, это псевдоним, но я не хочу, чтобы была путаница, - и приподнимает угол рта. И краснеет ещё гуще, потому что Рейчел, оказывается, читала её. И Рейчел нравится.
- Ты такая таинственная, Лили Уотерс, - говорит Рейчел, но это не звучит как издёвка. - Ты поэтому пьёшь воду? Можно тебя чем-нибудь угостить?
Харпер качает головой и кладёт ладонь на живот: уже видно. Рейчел понимающе кивает, но всё-таки заказывает для неё вино. Немного можно. Это бывает даже полезно.
Они разговорились - может, дело в паре глотков вина, а может, Харпер не хватало новых людей. Подруг или вроде того. Так странно - говорить о поэзии с кем-то, кроме мужа. И вообще говорить с кем-то. Рейчел говорит: они собираются каждый месяц. Она одна из организаторов - Рейчел. Не пишет, просто очень любит стихи. Она работает в небольшом местном издательстве. И ещё делает миллион разных вещей. Природный организатор, - смеётся. И просит Харпер что-нибудь почитать. Харпер испуганно качает головой. Рейчел дожидается, когда дочитает нынешний выступающий - что-то невыносимо перегруженное избитыми метафорами - и тянет Харпер за руку на сцену. Харпер говорит: не надо. Рейчел говорит: Лили Уотерс. Кто-то хлопает. Харпер немо открывает и закрывает рот пару секунд и потом читает про оленя, которого видела из окна в один из первых дней. Потом она читает что-то про реки и дороги. Потом говорит, что вообще-то не планировала выступать, поэтому на этом всё, и робко улыбается и на ватных ногах возвращается к своему месту.
Её тепло приняли. Она не сразу поняла: Рейчел расхохоталась и объяснила, что это ей хлопали. И пригласила прийти в следующий раз. И записала свой номер телефона на салфетке из-под стакана с водой. Ей хотелось бы встретиться ещё.
- Кстати, как тебя зовут по-настоящему? - спрашивает Рейчел на прощание.
- Я не хочу путаницы, - негромко повторяет Харпер. Рейчел смеётся, кивает и целует её в щёку. Губы у неё суховатые; матовая коралловая помада не оставляет следов.
Харпер не успела ни о чём подумать, как планировала.
Харпер взволнована. Как-то удивительно - даже празднично.
Харпер не терпится рассказать обо всём мужу - он, наверное, будет рад. Она решила с ним делиться разными вещами, просто делиться ей совершенно нечем.
Ей не терпится рассказать, пока она бродит по ярко освещённому лабиринту супермаркета и пока она едет по тёмной трассе. Ей не терпится рассказать, когда она выкладывает покупки на кухонный стол - потом уберёт. Может быть, он ещё не уснул, - она снимает пальто и туфли и тихо поднимается наверх. Сначала посмотреть, как там Уоллис - детская пуста. Спальня тоже пуста. Она торопливо обходит второй этаж, заглядывает даже на чердак - дома никого нет.
Харпер взволнована. Телефон выключен - какая она дура. Совсем забыла. Полно пропущенных с интервалом меньше минуты: похоже, он звонил и звонил подряд. Полно сообщений, она торопливо листает:
Ты потом прочитаешь мне стихи оттуда ладно
Уоллис нашла на заднем дворе МЫШЬ и хочет забрать её домой, Харпер как ты относишься к домашним животным
МЫШЬ ДОХЛАЯ кстати
как ты относишься к чучелам
Харпер я уже скучаю
Харпер ты где
Ха
блядь
ХАРПЕР ты где
Харпер
почему не отвечаешь
Ответь
Харпер
Мы ушли гулять, скоро будем, - последнее сообщение отправлено почти час назад.
Харпер взволнована. Харпер звонит ему три раза подряд и три раза подряд он не отвечает. На улице темно; она беспокойно ходит по кухне. Какой стыд. Она виновата. Опаздывать запрещено, за опоздания наказывают - кому, как не ей, об этом знать. Ей вообще не стоило никуда уезжать. Нужно было поехать всем вместе. Как она могла.
Она смотрит на часы: подождёт ещё минут двадцать и пойдёт их искать. Он не отвечает и в четвёртый раз. Она разбирает покупки, чтобы как-то успокоиться, и садится за пустой стол. Ещё пятнадцать минут и она пойдёт искать. А пока она подождёт - вдруг они разминутся.
Харпер взволнована. Харпер страшно.

Отредактировано Harper Brooke (Вс, 3 Дек 2017 21:45:24)

+1

3

Электричество останавливает войны, а доступная медицина останавливает все остальное. Он гениален. Или около того. Где-то к концу второй недели он просто заебывается курить и курить без остановки, и почти сдается - и хуй бы с ним, собственно, - возвращается со смены, ложится рядом с Харпер в постель и тут же отрубается до восьми утра без лишних мыслей, хорей и прочих ямбов.
Он наебал Портер и того, другого, он наебал Майка Барнса и самого Господа Бога, он немного наебал себя, еще немного - свою жену, но это не считается. Если ты ищешь лекарство от смерти, иногда приходится кому-то слегка соврать. Если молчание вообще можно считать враньем. Он запутался. Ему кажется - нет.
По радио - Генсбур.
- Я выучу тебя французскому за день, хочешь? - они инспектируют найденную мышь на заднем дворе: Уоллис брезгливо держит на вытянутой руке за хвост, с нескрываемым восторгом тыча пальцем во вздувшееся брюхо, он сидит рядом на корточках, и дергает мертвые усы в разные стороны. - Ун сури, Уоллис. Муа э мон папа авон труве ун сури.
Уоллис давится хохотом, он удовлетворенно кивает самому себе: первый кирпич заложен. Очень ей нравится это "папа" с ударением на последнюю "а". Ему нравится это слышать. Он бы слушал, даже если бы за ним кто-нибудь следил. Если бы рядом были какие-нибудь бабы, он бы все равно слушал. Какие-нибудь опасные бабы в коротких юбках, или опасные рыжие бабы без коротких юбок, или какие угодно другие опасные, или даже сравнительно безопасные бабы, он бы все равно слушал. Кому какое дело до баб. В любом случае.
Он раскладывает ее, Харпер Брук, на кухонном столе, или роняет прямо в дверном проеме, подложив под голову ладонь, чтобы не ударилась, он зажимает ее во всех углах дома, включая углы шкафов и - однажды, - один из углов снаружи, он бесцеремонно вламывается в ванную, когда она моется или бреет ноги, подходит сзади, когда она стоит за плитой, подползает снизу, когда она стоит у окна, он крадет ее белье и носит его с собой во внутреннем кармане куртки, когда уезжает на смену, он ждет ее из туалета, растянувшись на полу спальни, и скулит от беспомощности, и от всего остального тоже скулит, и пол у него под щекой очень шершавый, а трусы на нем очень тесные, а Харпер Брук очень красивая, и что ему делать со всей этой информацией? Как с этим справляться? Как жить в таких условиях, если не чрезвычайно качественно, долго, счастливо, с упоением, большим довольством, в болезни и здравии и всяких других кондициях (он пробовал их все)? - Же мапэль Уоллис Брук, - потом они лезут на чердак - искать пауков. Пауки кончились. Съебались в ужасе: он и здесь ее трахнул, естественно. Вот на том матрасе. Или она его. Что-то к слову пришлось. - Это значит, что меня зовут Уоллис Брук, сечешь, Пуговица?
Пуговица соображает с пару секунд, поднимает руку, как в школе, и отвешивает ему неплохого щелбана.
- Тебя зовут не Уоллис Брук, меня зовут Уоллис Брук, - мышь все еще при ней. Он оглядывает ее с глубочайшей меланхолией. За время спячки на заднем дворе она, кажется, уже начала пованивать. Харпер будет в восторге. - Тебя зовут папа.
С ударением на последнюю "а", естественно, но ему сойдет и так.
На прошлой неделе выехали куда-то в округу Одентона. Мелкий и убогий косой дом на подъездах к Миллерсвиллу - два этажа, уродливый чердак с кривым потолком, чуть провалившимся к правому углу, сырые деревянные полы. Краски. Пустые холодильники, тощая рыжая сука, увивающаяся под ногами, и длинное белое тело, еще не уродливое, потому что умерло парой часов ранее. Привезли. Ник встал над столом со скальпелем, как студент: это называется, он в курсе, "синдром Стендаля". Секундная кома перед лицом произведения искусства. Позвал дежурного, позвал секретаря. Позвал грузчиков. Брука тоже позвал. Стояли и смотрели. Двадцать семь лет - ни шрама, ни морщины. Сплошное море гладкой, светлой, как молоко, кожи. Змеиной. Холодной. Он машинально полез в карман, вытянул лямку лифчика и принялся очень сосредоточенно накручивать ее на палец. Почему Стендаля? Почему не, скажем, Жене? Синдром Мисимы? Воспаление Золотого Храма? Это было бы уместнее.
- Я туда лезть не хочу, - сказал Ник, и почему-то поежился. Он не хочет портить. Ломать загадку латерны магики. Грабить дом фокусника, смотреть бэкстейдж фильма про единоборства и сверхспособности. Хуй с ним, что угодно. Дежурная свалила первой. Грузчики синхронно попережимали плечами и ушли следом.
- Давай спихнем его в полицейский, - предложил Брук, дернув простынь наверх. Бывают же такие ладные люди. Не бывают уже, в смысле. Но когда-то же были. - Пускай они разбираются. Хочешь, я что-нибудь придумаю. Какой-нибудь ебаный криминальный бардак.
В обед Ник согласился. Все что угодно, чтобы не резать человеческую змею. Бывают такие - альбиносы. Безволосые прохладные тела и тяжелые глубокие веки. В морге становится сильно неприятно. Ощутимо холодно - он вроде бы привык за полтора месяца работы, а теперь снова. Он думает: рассказать ли Харпер. Почему-то решает не рассказывать. Имя на карточке, например, он читает с третьего раза. Зачем лишний раз беспокоить мертвых. Икают ли мертвые. Такой человек и при жизни-то икать не умел, наверное. Не к лицу это ему. Вся эта гнусная физиология.
- Я хочу мышь, - Уоллис бьет его по лицу. Не мышью, слава богу. Ладонью. И сравнительно несильно.
- Же вю авар ун сури, - он рассеянно оглядывается и поднимает дочь на руки, не выпуская телефона из рук. - Слушай, я думаю, она очень скоро сдохнет, эта мышь, и от нее не будет вообще никакого толка. Может, хочешь кого-нибудь еще? Ле шен или ле ша? Или может вообще, я не знаю... ты в курсе, что у тебя скоро будут братья? Или сестры? Или брат с сестрой? Где твоя мама, как ты думаешь, Пуговица? Она унесла их с собой, вот она бы тебе объяснила, что от них пользы больше, чем от ун сури...
Она не может говорить - это что значит?
Она может говорить. Она научилась. Она научилась, как Уоллис научилась французскому - за один день. Ну, за два. У нее есть такая возможность - говорить. Он слушает ее с обыкновенно открытым ртом. Рот сохнет, у него облезли губы. От засухи. Потому что она говорит очень много, а теперь - не может.
Он смотрит слишком глубоко и тупо. Это потому что она прочитала ему очень, очень, очень много стихов. Своих. Он практически не читал женской поэзии. В его голове это выглядит, как коктейль молотова в окно, а она жонглирует иглами шприцов, вязальными спицами, травой, которая режет пальцы. Первым льдом, о который он рассек бровь, когда Тимоти заебался слушать его Паунда. Он соскучился по Тиму, это правда. Но у него есть еще один лучший друг, Харпер Брук. И она пишет стихи. Такие, каких он никогда не читал. С полупрозрачными буквами и словами на полувдохе. Если бы эти стихи были людьми, их хоронили бы целиком, без потрошения и бальзамирования, из первобытного, дикого страха нарушить какую-то хтоническую гармонию, заложенную в это тело, как в краеугольный камень мироздания вообще, и оно, несмотря на эти хрупкие кости, на эту тонкую прозрачную на просвет кожу, нечеловечески сильно - ни шрама, ни морщины, - кто может прожить двадцать семь лет и ни разу не разбить колено?
Такие у нее стихи, у Харпер Брук, которая не может говорить. Они играют в самолет: он берет Уоллис поперек туловища и расстреливает кухню. Осыпаются шкафы, ломаются пополам тарелки, приборы звонко бьются об пол. Снаряды разрываются в раковине, расплескивая воду, оставшуюся на дне, по стенам. Уоллис-самолет рокочет с гортанным призвуком. - Ле авьон, - визжит она. - Папа ма'фе ун авьон!
Она сказала - в девять. Восемь, половина девятого. - Ле шен или ле ша, Уолл, давай решай быстрее, - у него болят пальцы жать на этот идиотский экран. Все ли с ней нормально. Никто ли ее не обижает. Кто-то, может, обижает ее. Она не может говорить, и он не в курсе. Он ее подзаебал, наверное, - это неудивительно. Она слишком вежливая, чтобы об этом говорить. Бабы, с которыми он спал только ради того, чтобы спать, говорили неоднократно - они были в курсе, что им ничего за это не будет, и что он любит, когда ему говорят правду, - а Харпер Брук, его жена, говорить не может. Что делать, если он ее заебал? У него просто нет возможности держать это в себе. У него есть и шрамы, и морщины. У него слабое тело. Идиотское тело, тело, которое слишком быстро сдается. Ему надо выпить, вероятно. Он думает порядком. Ему надо выпить, и чтобы его дочь отпиздила его по лицу. Еще разок. Это как-то приводит в чувство. Они собираются поспешно: он кое-как натягивает куртку, от нетерпения попав в рукав с третьего раза, Уоллис надевает колготки задом наперед три раза подряд и путает местами ботинки. Всеобщий нервяк. Восемь, половина девятого, - в нем сжимается как-то неуютно, он не может нащупать, где. А если она не вернется вообще? Если он заебал ее настолько, что она решила свалить? Он не специалист по статистике, но он видел порядком мертвых, и людей тут немало: возможно, каждый второй окажется лучше. Вряд ли у каждого второго есть одна судимость по факту и одна в перспективе, и вряд ли каждый второй может ебать мозги так изощренно, как это делает он. Случайно. Он просто соскучился. Так сильно. Без нее так скучно. Он бы показал ей мышь, и еще он показал бы ей самолет. И рассказал все-таки про этого гладкого длинного мальчика, и про его дурацкий дом. И еще шестьдесят три тысячи мыслей, которые родились в это время, он бы ей рассказал. Если бы ей было интересно. Если бы он был ей, ему бы не было интересно. Ему с собой скучно, как без нее. Это так сложно. Это так сложно - соображать трезво.
Они доходят до города минут за двадцать: Уоллис - верхом на Бруке, Брук - своим ходом, потому что она забрала машину, и проветривание нисколько не помогает. Единственный плюс существования этого телефона, кроме того, что он может магическим образом показывать ему ее ноги тогда, когда он захочет на них посмотреть - время, которое написано цифрами, а не стрелками. В универмаге на въезде в город выбор пива примерно такой, как в четырех калгарских сетевых разом. Странная страна. Какая-то, блядь, магическая. Он наобум тычет в самую ближнюю бутылку и предъявляет ее Уоллис. Уоллис придирчиво изучает этикетку и сходу отрывает мужику с картинки один ус. Приходится брать. - Дайте три, - он смотрит на Уоллис. Уоллис смотрит на витрину. - Же ву ремерси. Ты будешь что-нибудь, Пуговица? У вас есть детское пиво?
Детское пиво - здоровенная бутылка апельсинового сока, похожая на канистру под бензин. Следующий десяток метров Уоллис тащит ее за собой по асфальту с каким-то омерзительным скрежетом, который слышно, вероятно, даже в Канаде, но свет в домах не зажигается. Одентон - город дебильный, но без претензий. Не Флин-Флон. Пустые улицы, пыльные тротуары. Диковатые фасады в какой-то пожухлой поросли. Чуть подальше - дома побогаче и почище, это, вероятно, местный Арбор Лейк. На обратном пути он, вероятно, уже допьет третью. Надо будет обоссать им все стены. Он забирает бутылку у Уоллис и снова сажает ее к себе на плечи, Уоллис мгновенно запускает пальцы ему в волосы. - Там есть мухи, Уолл? Или комары? Какие-нибудь твари? Знаешь, что обезьяны друг у друга блох вытаскивают? Ты обезьяна, Уолл? Ле санж?
- Ты - ле санж, - смеется Уоллис и дергает его за ухо. Ощутимо. Он вспоминает про телефон - все еще пусто. Все было нормально, почему она ушла? У нее внутри так страшно, он оставил это ей - она позволила посмотреть, она же знает, что он не может не потрогать, - она, кажется, стала думать, что с этим делать, не могла же она уехать без всего этого? Куда она могла уехать? Это не слишком теплое пальто. Это не слишком теплые туфли. У нее с собой не очень много денег, рано или поздно ей придется заправиться, или поесть. Или сделать какие-нибудь свои женские дела, купить, ну, прокладки, или что-нибудь такое, и что она будет делать? Куда за ней ехать? Но если она не хочет его видеть? И слышать? И разговаривать? Уолл зудит себе под нос что-то малопонятное, но со знакомой мелодикой, он держит ее за ногу, во второй руке - бутылка. США - страна очень маленькая. До другого края можно доехать за день. Ну, за полтора. Меллерсвилл, то есть, приветствует уже через полчаса. Косой дом - там же. Первая бутылка кончается, и ему незначительно легчает. - Пойдем, Пуговица, посмотрим, как там поживает твоя ле шен. Я не уверен, что она тут, если ее нет - мы спиздим собаку у кого-нибудь другого, ладно? Ты только не расстраивайся, - калитка закрыта, но забор невысокий, на бессмысленной разлаженной щеколде. Сука находится сразу же, за сараем, в раскисшей вязкой грязи. Почему-то и здесь пахнет какой-то химией. Может быть, парнишка забальзамировал себя сам еще при жизни. Где-нибудь после рождения. И умер на самом деле от старости, просто очень хорошо сохранился. Он осторожно наклоняется к собаке и протягивает руку. Собака тычет в нее мордой. - Вот это, Уолл, здоровенная ле шен, - он машет притихшей Уоллис, подзывая к себе, и Уоллис идет на цыпочках. - Я думаю, она нормальная баба, не укусит. Дай ей руку вот так же, только медленно. Нормальная ле шен? Тебе нравится? У нее уже нет хозяина, я думаю, ей надо помочь. Ты как думаешь?
Уоллис медленно и молча кивает, завороженно наблюдая, как длинный бледно-розовый собачий язык исследует ее пальцы. Она понравилась ему еще тогда, в смысле, собака - Бруку: лезла, конечно, под ноги, как и любая взволнованная женщина, но лишнего шума не создавала. Они подъехали чуть позже, и соседи сказали, что она никого не пускала к телу. А его вот пустила. Признала, стало быть, авторитет, и признала его, авторитета, полномочия. - Пойдем домой, ле шен? Я не знаю, правда, как ее зовут. Придется придумать новое имя.
Если бы у него была собака, он бы назвал ее Зигги. Или Молли - в честь Молли, естественно. Вот это было бы забавно: он бы целыми днями развлекался тем, что звал ее к себе в комнату. Молли бы прибегала, в смысле, мать, а он бы ей говорил: нет, Молли, я звал собаку, - и Молли бы уходила, и приходила бы другая Молли, а к концу месяца у всех поехала бы крыша от этого именного разнообразия, и кто-нибудь кого-нибудь обязательно бы пришил, но к этому ему не привыкать. С собакой они идут ощутимо быстрее: Уоллис ведет ее за найденный у сарая поводок и едва поспевает за длинными собачьими ногами. У магазина с богемским национальным и детским пивом она поднимает голову.
- Спанч Боб, - очень серьезно говорит она.
- Ага, - отвечает Брук. - А что Спанч Боб? Квадратные штаны.
- Ее так зовут. Спанч Боб, - тон Уоллис настолько безапелляционен, что он решает не возражать. Ладно. Зигги, Молли. Спанч Боб. Собаки, правда, штанов не носят. Ни квадратных, ни круглых, ни треугольных. Но это ладно. Как будет по-французски "Спанч Боб"?
У городской границы Уоллис начинает ощутимо петлять, и он снова берет ее на руки, с пару секунд пытается выпутать из пальцев поводок, но терпит поражение и бросает попытки. Уоллис своих не бросает даже во сне. Собака идет бодро, будто знает, куда, замирает у поворотов, ожидая свою компанию - поводок длинный, а Брук не слишком поспешен, в нем - три бутылки пива, на нем верхом - уже не такой легкий, как всегда, ребенок, и в ребенке, в свою очередь, пол-литра апельсинового сока. Ноша тяжелая, но не тягостная. Тягостно у него в голове, но так было всегда. И всегда находились лекарства. Он - известный наебщик.
Светло у крыльца. Машина припаркована. Ему одномоментно легчает, как будто поставил Уоллис на землю, и тут же бьет обратно с двойной силой, как-то тупо: и что дальше. И... ну, и как. Как-то страшно. Оно как-то неосмысленно. Что ли. Может быть, ему кажется, но когда он молчал, она была куда более довольной. Может быть, ему кажется. Собака резво взбирается по ступенькам и дергает поводок, он поднимается аккуратно, придерживаясь за перила. Почему не позвонила. Не сказала ничего. Он пытается нашарить локтем телефон в кармане, но там пусто. Пусто и в другом. Выронил, наверное, когда пытался приручить ле шен Спанч Боб у дома мертвого белого мальчика. Если это реально убийство, то будет неловко. Что его телефон делает на месте преступления. Выстрелил в женщину в Арбор Лейке, а сел за парня в Миллерсвилле. Какая-то нелепица. Дверь открыта. Кухню видно через проход.
- Это собака Спанч Боб, - шепотом сообщает он, покрепче перехватив Уоллис за талию. - Это Пуговица придумала. Привет, Харпер. Ты вернулась.

Отредактировано Alex Brooke (Пн, 4 Дек 2017 01:39:20)

+1

4

На всякий случай она обошла дом, негромко обращаясь к темноте под деревьями их именами, но темнота ничего не ответила. Тогда она вернулась на кухню. Ждать - очень просто. Она хорошо умеет ждать.
На двенадцатой минуте ожидания они возвращаются.
- Где вы... - она начинает было вслух, но резко понижает голос до шёпота. Уоллис спит. - Я волновалась. Алекс, милый, прости, пожалуйста, - тянется и торопливо целует его несколько раз подряд. От него пахнет пивом. Ему нельзя смешивать лекарства с алкоголем. Вот что она наделала - она потом спросит. Наверное, не страшно - раньше от него пахло куда сильнее. Больше не пахнет ничем инородным. Но он бы не стал, наверное - он же с Уоллис... он же сказал, что теперь ему интересна только она. Харпер, то есть. - Прости, я задержалась: я немного увлеклась, а потом торопилась домой и совсем забыла про телефон, а потом я тебе позвонила и ты не ответил... Прости меня, ладно? Я знаю, что очень опоздала, я виновата... ты сердишься? - Элис Льюис обижалась, когда Харпер опаздывала домой. Она огорчалась. Расстраивалась, но не выражала неудовольствия прямо. Она говорила: я так скучала, Харпер. Она внимательно расспрашивала Харпер о том, что она делала в тот отрезок времени, на который опоздала - буквально поминутно (очередь в библиотеке - семь минут плюс две минуты у стойки плюс минута, чтобы уложить книги в сумку, обсуждала в коридоре эссе с мистером Уолшем - девять минут, стояла на светофоре тридцать секунд, ждала автобус три минуты и ехала двадцать, потому что из-за аварии образовалась небольшая пробка, итого сорок две с половиной минуты - но, Харпер, милая, ты опоздала на сорок девять, и Харпер давится на вдохе, а потом тихо говорит, что после библиотеки зашла в туалет, и напряжённо ждёт реакции миссис Льюис - миссис Льюис выглядит, кажется, удовлетворённой) и никогда её не ругала. Элис Льюис становилась удивительно - потому что куда сильнее обычного - добра и предупредительна, когда Харпер опаздывала. Она ведь так любит Харпер. Жаль, - говорила миссис Льюис, - что ты опоздала. Обед остыл, придётся разогревать. У меня были планы - я присмотрела тебе туфли... Но это ничего, милая. Я всё равно что-то не важно себя чувствую, я волновалась... Хорошо, что ты пришла. Придётся нам с тобой, правда, перенести поход по магазинам на среду, раз сегодня не успеваем. В другой день я не смогу, а среды свободны. Предупреди, пожалуйста, Эмили. Хочешь чаю? Вот и наказание. Харпер ровно улыбается и говорит: да, конечно. Вечер продолжается.
Она напряжённо подсчитывает в уме, во сколько закончились чтения и во сколько она попрощалась с Рейчел, сколько времени она провела в магазине и сколько времени заняла обратная дорога - всё сходится, ни одной лишней минцты, не считая того, конечно, что она должна была сообразить и уйти в полвосьмого, как планировала - и должна была включить телефон. Невиданная вольность, потому что при миссис Льюис телефон не отключался никогда даже если разряжалась батарея - в Арбор Лейке всё настолько безупречно, что телефоны не разряжаются. Да и как ему разряжаться, если все переговоры - отчёты о передвижениях. И потом, уже закончив школу, несколько раз в день выходить в коридор из библиотеки и минут по пятнадцать слушать щебет матери ни о чём - она звонит, когда соскучится, - внутренне сжимаясь от ужаса. Харпер не любит телефонных разговоров. С Алексом Бруком другое дело, конечно, но она считает - так, автоматически, на всякий случай. Если он будет спрашивать. Она и так хотела ему рассказать, впрочем. Рассказать, а не отчитываться. Она в то давнее лето никогда не опаздывала на встречи с ним. Потом, после свадьбы понятие "опаздывать" исчезло само собой, потому что во сколько бы она ни вернулась домой, он всегда возвращался позже. Он, впрочем, и не обещал возвращаться в какое-то конкретное время, просто она в курсе, когда заканчиваются его смены. Он был в курсе, что она в курсе, и поначалу сочинял разные небылицы - может быть, от смущения. Потом продолжал по привычке. Если был в состоянии связно говорить - впрочем, это же Алекс Брук. Разговаривать он всегда умел лучше всех. Она любит все его рассказы - хотя бы за находчивость. Он никогда не повторялся. Иногда не было не то что опозданий - он просто не являлся. Это ведь и не опоздание. Ну, задержался на сутки-другие. Ну, опоздал на роды почти на неделю - приехал только забрать её, очень тихо. И откуда узнал. Наверное, Эмили сказала, потому что Харпер больше никому не говорила: чем меньше Льюисов в радиусе ближайшей мили, тем лучше. Она думала, что её встретит Эмили, но Эмили позвонила и попросила подождать часок: срочные дела. Эмили из тех людей, кто предупреждает об опозданиях. Харпер сказала: не надо, я вызову такси. Ничего страшного. Он ждал её в холле и молча взял у неё сумку с вещами. Потом сказал: привет. И она сказала: привет. Уоллис не сказала ничего, потому что спала и потому что ещё не умела говорить. И они сели в линкольн и поехали домой. Можно ли считать это опозданием. Можно ли считать это обидой - она давно простила, конечно. К чему вспомнила вообще. Два часа - не неделя. Интересно, впрочем, опоздает ли он на этот раз. Может быть, укроется дома у Рейчел. Харпер обещала ему, что найдёт какую-нибудь новую Эмили, когда хотела проткнуть себя спицами. Это всё сейчас совершенно ни к чему, впрочем. Это она опоздала, а он ждал. Она лучше всех знает, что такое ждать. Это тягостно и больно. Она не хочет, чтобы ему было тягостно и больно. Она не хочет, чтобы он расстраивался. Она не хочет, чтобы он был ею недоволен - чтобы он в ней разочаровался. Она же не специально. Внизу живота тяжёлой спиралью скручивается страх. В колени утыкается холодное и мокрое и она опускает рассеянный взгляд на собаку.
- Она теперь будет жить с нами? Где ты её нашёл? У неё есть хозяева? Она не выглядит дикой, - собака соединена поводком с крепко сжатым кулаком Уоллис. В него это или в неё - не упускать своего? Харпер склоняется и осторожно гладит собачью морду. Чешет холку, аккуратно отстёгивает поводок от ошейника - он как-то беспомощно провисает, оказавшись свободным концом на полу. Горячий собачий язык проходится по её ладони, сухие шершавые передние лапы в прошлогодних репьях встают на её колени и собака Спанч Боб (может, хотя бы пусть будет Бобби, - думает вскользь, - или Спанч - какие имена положены собакам) решительно облизывает нос Харпер. Такие объятия - она жмурится и морщит нос от неожиданности и зарывается пальцами в густую шерсть. В пальцах остаются белёсые клочья свалявшегося подшёрстка. Она поднимает глаза обратно к мужу. - Славная девочка. Такая худая. Наверное, голодная. Давай я поищу, чем её накормить, а ты пока уложишь Уоллис? Я волновалась...

+1

5

Некоторой музыки стоит избегать. Она драматургически некорректна. Неэтична. Он считает людей тупыми, конечно. Но не настолько.
Уоллис Брук феноменально обращается с поводком. Поразительный навык для человека, который в первый раз в жизни потрогал собаку. Женщины не носят ремней к штанам - он таких, по крайней мере, не видел, поэтому растерялся, а его дочь просто подняла пыльный ошейник с земли и довольно ловко щелкнула застежкой где-то посреди необъятной собачьей шеи. Это у нее в мать.
Его незначительно ведет. Это алкоголь: с ним взаимодействовать куда проще, чем с поводками всех сортов. Он вообще не понял, зачем ее вязать. Пускай бегает так, как бегает. Потом полез за сигаретами, обжег палец накалившейся зажигалкой и посмотрел на ладонь. И понял. Примерно. Алкоголь: ты либо не пьешь вообще, либо пьешь как следует, иначе это все просто не имеет никакого смысла. Надираешься, как шестиклассница, с трех бутылок - ну и куда это годится. Он соображает смутно. С малопонятным, но увесистым утомлением где-то между висками. Его концентрат - в переносице. Сплошная нервная точка, которая давит на глаза изнутри. Он говорит: я не сержусь, Харпер. Я, говорит он, никогда на тебя, Харпер, не сержусь. Ты меня, говорит он, кастрировала. Оскопила ты меня - так он говорит. Я потерял, говорит он, свое мужское. Свое человеческое, говорит он, я потерял. Я потерял то место, говорит он, которое ответственно за "сердиться", или "злиться", если в том же предложении следом упоминается твое имя. Я, говорит он, не могу. Я потерял этот функционал: так он говорит. Я никогда в жизни, говорит он, не смогу тебя ударить. Я, говорит он, не смогу сказать тебе дурного слова. Я, говорит он, даже трогать тебя боюсь. У тебя, говорит он, такая нежная кожа. Я, - говорит он, - чувствую себя каким-то животным. Собакой, скажем.
Мне, говорит он, это нравится.
И добавляет: очень.
К этому моменту, скажем, он уложил Уоллис в постель, перед этим - раздел, кое-как сложив вещи в неаккуратную стопку на краю кровати, и, скажем, она уже накормила собаку, а он уже накрыл дочь одеялом и поцеловал, кажется, в ухо, стало быть - он спускается вниз, и это доминирующее направление сегодняшнего вечера, стало быть, в доме тихо и покойно, и, стало быть, сытая собака спит где-то в прихожей, свернувшись на коврике, потому что в ней присутствует некоторая внутренняя интеллигентность, не позволяющая первой ночью в новом доме скоропостижно оккупировать диван в гостиной; стало быть, он входит в кухню, и она стоит там, стало быть, в своих туфлях и своей юбке, со своим шарфом, небрежно накинутым вокруг шеи, и он, стало быть, теряет дар речи, у него, стало быть, слабеют ноги, и это последняя капля, потому что все остальное слабо уже давно. Стало быть, он опускается на пол, и делает он это, стало быть, с какой-то удивительной для этого момента, для его состояния, для хронотопа и его медицинской карты солдатской грацией, гордостью человека, который когда-то брал города, а теперь позволяет себе отдаться за бесценок женщине, которая его уничтожила. Или изобрела. Создала. Высекла, написала, уточнила. Если бы она сейчас спросила, что в жизни ему далось сложнее всего, он ответил бы: рождение. Становиться - это сложнее всего. А становиться на колени - вообще немыслимо.
Он на коленях, стало быть.
Поводок валяется у ее ног. Она, стало быть, не терпит несвободы. Своей. Она не может говорить, но двигаться, стало быть, может. Мастерство обращения с ошейниками у Уоллис Брук - наследственная патология. Она поднимает его, ошейник, стало быть, очень спокойно, очень спокойно она смыкает его у него под кадыком и довольно ловко щелкает застежкой. Она знает толк, стало быть. Харпер Брук. Она знает толк.
Она говорит: может быть, ты хочешь есть. Дать тебе миску?
Он говорит: нет, есть я не хочу. Я поел с утра. Пока не хочу.
Но я могу вылизать тебе ноги, если ты в настроении.
Я могу сожрать тебя целиком, все, что исторгает твое тело и все, чем оно питается, я могу это проглотить, я могу смотреть на это вечно, я могу молиться этому, всему тому, что составляет тебя, я могу говорить, думать, знать только об этом, я стремлюсь к познанию, стремлюсь к поглощению, у меня оральная фиксация, у меня большой, злой, голодный, воспаленный рот размером с две с половиной вселенные, у меня Марианская впадина под языком, моим плевком можно потушить солнце.
Если бы ты сказала мне когда-то, что меня любишь, просто так, от избытка чувств или от счастья, я взял бы этот звук, звук твоей любви, вскрыл себе ипсилоном грудину и положил бы его в сердце вместо его звука, чтобы всегда, когда я жив, доктора сходили бы с ума, когда берутся за стетоскоп.
Когда ты пропадаешь, это похоже на смерть. Однажды, в мае, я лежал в коме. Целую неделю. Вместо света в конце тоннеля там крутили фильм "Хиросима мон амур".
Мон амур.
Если ты замерзла, добираясь до дома, хочешь, возьми мою кожу. Мне нужен самый острый нож в этом доме и немного времени.
Даже мертвецы не бросают собак. Ты видишь, как она смотрит оттуда, с коврика? Ты видишь ее глаза? Ты видишь, что она прячет между радужкой и белком? Ты видишь ее голод? Ты видишь? Все лица и пятна того дома, ты видишь? Все прочитанные при ней книги, все поцелуи, которыми обменивались на ее глазах. Ты видишь? Я снова привел в дом чей-то труп.
Она слушает и улыбается.
Она говорит: я все-таки принесу тебе миску.
Он говорит: ладно. Он говорит: хорошо, хозяйка. Спасибо, хозяйка: так он говорит, - и бесконечно, бесконечно, бесконечно прикладывается ртом к ее лодыжкам, пока она не одергивает ногу, и не идет к окну, к шкафу для посуды, и тогда он ползет за ней. Пронзительный этот жест, с которым она держит поводок в руке - это наследственная патология. Это у Уоллис Брук в мать.
Он долго, сонно моргает, едва заметно встряхивает головой и зачем-то ощупывает шею.
- Я не сержусь, - растерянно отвечает он, возвращая поцелуи куда попало. Промазал. Практически каждый. - Я... - очень много вопросов. Кажется, две минуты назад он обозначил свою позицию вполне четко. Вполне ясно он ее обозначил. Практически по пунктам. Теперь все вылетело из головы. Клиническая смерть - испытательный срок. Если все пройдет гладко, то она сможет остаться. Или он сможет остаться. Какой-нибудь "он". Какая-нибудь "она". Он пасует: подхватывает дочь и отступает на пару шагов к лестнице. - Я потерял телефон. Извини.
Он укладывает Уоллис в постель.
Он стягивает с нее вещи, путаясь пальцами в пуговицах и завязках, и это завораживающее мучение, похожее на деперсонализацию: как обувь может быть такой маленькой, и какой у нее мелкий, похожий на кнопку, нос. И как трудно красиво сложить вещи, для которых его карман может служить чемоданом в кругосветное путешествие. Он не специалист. Он не складывает. Нет такой привычки. С тем вдвое труднее.
Он целует ее куда-то в волосы или в ухо, накрывает одеялом, а сверху - курткой, и тихо, стараясь не скрипеть ступенями, поднимается на чердак. Там, под матрасом, его тревожный чемоданчик для самых скучных и трусливых ребят: молитвослов и полбутылки бренди. Он не чувствовал себя настолько тупо и старчески, кажется, со средней школы. Или с тех пор, как она взяла у него номер и вышла из туалета, не оглядываясь. Не оглядываясь вообще - как это бывает. Почему. Разве не было ей интересно посмотреть. Хотя бы немного. Это все слова забавные, сложные. Пить крепкий алкоголь в одиночестве - занятие жалкое. Потому что ты такой невообразимо, маниакально большой, а рюмки такие маленькие. Это как играть в наперстки с карликами, сидя в кукольном доме. При пластиковых стульях и искусственных сандвичах. Он оставляет в бутылке примерно четверть на черный день и наугад листает молитвослов. На каждой странице - либо кляксы, либо смерть.
Помни, о Всемилостивая Дева Мария, что никогда никто не слышал о том, чтобы прибегающий к Твоему покрову, молящийся о Твоей помощи, ищущий Твоего заступничества, был Тобою оставлен. Исполненный такого упования, я прихожу к Тебе, я прибегаю к Тебе и, изнемогая под бременем моих грехов, припадаю к Твоим стопам.
Из-не-мо-га-я. Изнемогая. Хорошее слово. С градусом он несколько привычно себе наглеет: это приятно. Это помогает крепко стоять на ногах. Он не изнемогает. Наоборот. Измогает... превозмогает. Помогает. Может, в общем. Он много что может. Она не может говорить, а он, напротив, может практически все. Но не сердиться. Это странное слово. В нем недостаточно эмоционального окраса, чтобы пользоваться им всерьез. Сердился Бен. Бен сердился пожизненно. Он не сердится. Он исполняется упования, ищет заступничества, молится о помощи. Превозмогает под бременем грехов и все такое.
Он все-таки чрезвычайно хорош собой. Как Иисус, может быть. Или как Элвис Пресли.
Он спускается вниз, и это - доминирующее направление сегодняшнего дня, и в доме тихо и покойно. И сытая собака спит, свернувшись на коврике в прихожей. Вероятно, он пробыл там довольно долго. Наверху. Ему не следует быть наверху долго. Это расстраивает его жену. И остальных. Он уважает собаку: она знает границы. Эта собака чрезвычайно интеллигентна. Это смертельно хорошее воспитание. Он входит в кухню. Она стоит там в своих туфлях, в своей юбке и со своим шарфом, и он подходит ближе, чтобы ее обнять, наверное, и закономерно, методично, аккуратно сползает по ней вниз, как обычно течет по стене, когда, допустим, протекает крыша, обхватывает ее ноги под коленями, прячет лицо в подоле. У него слабеют ноги. Ему сложно стоять. Он, хуле тут нежничать, выпил порядочно, а привычку к тому потерял. - Я научил Уоллис по-французски... говорить, - невнятно сообщает он ее колену. - Ты очень красивая. И умная. Спасибо, что ты пришла. А где поводок?

+1

6

Она не хотела этих детей. И сейчас, вероятно, не хочет. Она их сразу полюбит, когда они родятся, но сейчас они - инородное в её теле. Их не вытащишь, как весь тот мусор. Это нормально - не хотеть. Она не хотела и Уоллис. В том смысле, что не ждала. Не рассматривала такую вероятность. Она иногда думает: что, если бы не было детей. Как бы они жили с Алексом Бруком, если бы она, предположим, не выносила Уоллис, или если бы они поженились по любви, а не потому что так получилось (конечно, они поженились по любви - опережая события). Были бы они свободнее и счастливее. Сложилось бы всё иначе или точно так же. Были ли бы они вместе вообще. Она не хотела Алекса Брука - она не мечтала о мужчине. О себе рядом с мужчиной, в смысле. О браке. У неё в голове не было идеала.
Она не хотела писать стихи - они пришли сами.
Она не хотела собаку.
Она думает: так, наверное, лучше - не хотеть. Есть в этом что-то суеверное: всё лучшее приходит случайно. То есть всё, что приходит случайно - лучшее. Это не исключает труда и стараний, осознанности, целей. Просто оно новое - настоящее своей новизной. Отличное - от слова отличие.
Всё, что приходит случайно - ценно.
И всё, что приходит.
И всё - ценно.
Миссис Льюис, в конце концов, очень хотела, чтобы у неё была дочь - и что из этого в конце концов вышло.
- Ничего страшного, - тихо говорит Харпер, - купим новый. Ничего.
Потерял телефон: она испытывает облегчение. Значит, ответил бы, если бы мог. Это самое страшное наказание Элис Льюис - не отвечать на звонки. Не разговаривать. Бросить на детской площадке одну на час - вот так она разочарована в Харпер. Харпер больше не нужна. Видеть её не хотят, разговаривать с ней не хотеть - даже знать о самом её существовании противно. Это самое опасное - неизвестность. Молчание. Когда не можешь не то что предпринять попытку загладить вину, но даже выяснить, в чём именно провинилась. Следовательно, что бы ты ни делала, всё может быть поставлено тебе в вину. Шаг влево, шаг вправо. Нужно быть безупречной. Нужно быть предельно осторожной. Он бы не опустился до такого, - так она думает. Как она могла вообще такое подумать. Это не в его духе. Он предпочитает действия. Он позвонил ей и позвал её с собой даже когда изнасиловал её и убил её мать - прежде чем надолго замолчать. Он бы не отвернулся - и всё-таки за два часа может произойти многое. Она чувствует пустоту на месте этих двух часов, на месте плюс ещё двух с половиной, которые они сегодня провели порознь - пустоту необходимо заполнить. Утолить беспокойство.
Собака смирно сидит на месте: они периодически сталкиваются взглядами, пока Харпер передвигается от холодильника к столу, от стола к кухонному шкафу, от шкафа - обратно к столу. Пока сойдёт и пара старых мисок миссис Уолтер - завтра она купит такие, как положено. Пока хватит и остатков вчерашнего ужина - не бог весть что, конечно, но до завтра можно как-то перебиться. Она ставит наполненные миски на пол и собака немедленно окунает морду в остатки жаркого. Что положено есть собакам - у неё никогда не было животных, а жизнью пуделя миссис Андерсон она не слишком интересовалась. Почему-то. Не самая приятная собака была, впрочем, как и хозяйка - вот почему. А эта ничего.
- Ну как тебе? - собака, разумеется, молчит, потому что собака интеллигентна и не разговаривает во время еды, только вяло покачивает хвостом. Харпер решает, что собака одобряет. Наверняка была голодная. Чем питаются бездомные собаки - охотятся? Или забираются в мусорные баки. Надо будет её помыть на всякий случай - завтра. И свозить к ветеринару - тоже завтра. На всякий случай. Это что-то вроде нового ребёнка, получается, только вполне себе взрослого и самостоятельного. Одним членом семьи больше, одним меньше - какая теперь разница. Откуда только он взял поводок - может, она домашняя, просто потерялась. Может, её ищут и скучают. Их тоже ищут. - Ты чья, собака Спанч Боб? Ты теперь наша? Ты не против жить с нами? Я не знаю, спросили ли они у тебя, - вылизанная миска идеально чиста и пуста, и собака ложится у её ног, подставляя округлившееся брюхо. Харпер присаживается на корточки и гладит - сначала робко, потом увереннее. Собака Спанч Боб тоже была матерью: соски оттянуты. Где её щенки. Может быть, они её ждут. Или уже выросли и бродят в округе, или нашли себе новый дом. Шерсть на брюхе мягче, просвечивает розовая кожа. Тёплая. На пальцах остаётся пыль. - Ты устала, наверное? - собака сонно приоткрывает один глаз, поднимается на ноги - пыльные когти скребут по скользкому полу - и бредёт в прихожую. Сворачивается клубком на коврике под вешалкой с верхней одеждой и кладёт морду на ботинки Харпер. - Ладно, - Харпер аккуратно сворачивает поводок и кладёт на столик для ключей, - отдыхай. Я, если честно, и не мечтала о собаке, но это, наверное, правильно. Дом большой. Ты умеешь отпугивать волков?
Собака выглядит так, будто умеет. По крайней мере, теперь будет не так страшно оставаться одной, пока он на сменах, - так она думает, домывая миску. Что положено есть собакам - специальный корм? Или тоже придётся готовить. И ещё ей, наверное, понадобятся разные собачьи игрушки, хотя, может быть, взрослые собаки не играют. Собаки-матери. Интересно, любит ли она стихи. Ладно, - она вытирает руки и опирается бёдрами на край кухонного стола. За окнами черно - она отражается в черноте, белая. Ладно. Всё хорошо, кажется. Алекса долго нет - она решает, что он лёг без неё, и уже собирается наверх, когда он возвращается.
Он возвращается и сползает на пол у её ног, и его лоб упирается в её колени, как будто у него очень, очень, очень тяжёлая голова. Перед ней никто никогда не стоял на коленях, даже он - не считая Джойса, но тогда он преследовал практическую цель. Теперь не так. Так странно - зачем всё это. Она привыкла, что их глаза почти на одном уровне - на одном, если она на каблуках. Как сегодня. Она растерянно откладывает полотенце в сторону, опускает руку и гладит его по голове. Три месяца назад в Саскачеване он пришёл спать под дверь их с Уоллис номера в гостинице - название она забыла, но помнит владельцев. Славные люди. Ему было плохо, потому что он был болен. Ей тоже было плохо и болело всё. Может быть, он снова заболел, - она прикидывает, сможет ли дотащить его до второго этажа. В крайнем случае, уложит на диване в гостиной. Он не заболел - он, кажется, пьян.
- Поводок в прихожей. А что? - она аккуратно расцепляет его руки и усаживается на пол рядом с ним, коротко прикладывается губами ко лбу, сдвинув упавшие волосы - горячий, но в меру, как обычно. Значит, не болен. Хорошо. А зачем благодарить её, что пришла - он что, уже не ждал её? Она опоздала всего на два часа. Он не умеет ждать, наверное - Алекс Брук. Он привык всё получать сразу. Хорошо, что мужчины не беременеют - так, к слову. Он бы, наверное, с ума сошёл. - Я, знаешь, торопилась тебе рассказать... мне обычно совсем не о чем тебе рассказывать, а теперь есть, и я торопилась... - она расстёгивает ремешок и стягивает левую туфлю, поджимает пальцы, задумчиво трёт слегка натёртый за день мизинец, - я потому опоздала, что меня попросили выступить... ну, то есть буквально вытолкнули на сцену. И, знаешь, им понравилось - так странно... я, конечно, думаю, что они больше из вежливости и ради поддержки хлопали, но всё равно приятно. Странно, - гладит его щёку, целует шею там, где уже почти сошёл чужой след и откуда хлестала чернота. Из этой черноты, наверное, и получились ночи. Он носит в себе ночь - он ночью владеет. И как она раньше об этом не думала. Она берёт его руку в свою и прикладывается к серединке ладони - пахнет одновременно пыльной собачьей шерстью и солнечным детским запахом Уоллис. И ещё дымом, как всегда. - Ты пьян, - спокойно отмечает, без осуждения или сожаления. Констатация факта. Ей надо проверить одну вещь, которая давно её беспокоила. Старая обида - прощённая, конечно, но они никуда не растворяются. Так и лежат среди бумаг на чердаке. Тягуче капают сахарным с цветочных лепестков. Всё вместе, всё неотделимо. Она стягивает с шеи шарф и кладёт его ладонь себе на горло - свою поверх. Слегка сдавливает. Его взгляд плывёт. - Почему? Ты расстроен? Хочешь, накажи меня. Ударь по лицу, - приподнимает угол рта, - и расскажи мне, как провёл вечер, - расстёгивает неторопливо пуговицы платья на груди и приспускает его с плеч. Льюисовские замашки, вероятно: такое доверие, когда никто ничего ни о ком не знает. Не понимаешь, в чём виновата, существуешь в оцепенелом ужасе, и бросаешься в него с головой, чтобы исчезнуть. Нужно выяснить всё до конца. Сложно сформулировать: это не заискивание. Она одновременно нападает и защищается. Защищается - от себя, само собой. Зачем он встал перед ней на колени, если виновата она. Почему он не ждал её. Зачем он пил и откуда собака. Он как-то раз лёг спать под её дверь, а потом как-то раз назвал её хозяйкой, а теперь спрашивает про поводок - он привёл в дом собаку на поводке и собака спит на коврике у двери; в голове начинает что-то складываться - очень неясное.
Она, впрочем, тоже скучала. Очень.

Отредактировано Harper Brooke (Чт, 7 Дек 2017 21:01:53)

+1

7

Если бы он был вором - шатался бы по реставраторским цехам. Был бы ювелиром - огранял бы булыжники, был бы богом - был бы так себе. Первооткрытие страшно, как город Флин-Флон. Перспективы. Горизонт. Глубина - то, чего ему не хватает. Он пытался уехать из Канады двадцать с лишним лет, и каждый раз разочаровывался на полпути, увидев, что из себя представляет изнаночный этот шов ежедневного мальчишеского слюнотечения на приключенческие романы и фильмы про ковбоев. У Золотого храма необычайно засранный задний двор. Там пасут кур, вероятно, или туда ходят испражняться люди. Нет ничего любопытного в конечности. Смерть - это очень убого. Есть у него о том эмпирическое представление. Он коммунист в разумных пределах, свою первую официальную зарплату он просто отдал какой-то бабе. Она попросила - он отдал: если попросила, значит, ей было нужнее. Он не жаден. Поэтому ему сложно.
Через пять лет, возможно, ее слова будут передавать изо рта в рот по каким-нибудь местным ебаным зассанным барам отчаявшиеся девчонки, отчаянные мальчишки, и слова ее будут им свадебными клятвами, или проклятьями, или еще какой-нибудь формальной дрянью, в которую обыкновенно так и хочется наблевать между строк.
Он надеется, что к ней в стихи никто блевать не будет.
Само опредмечивание слова предлагает насилие. Когда-нибудь у нее будет какая-нибудь ее книжка, и какой-нибудь мудак оборвет ей какой-нибудь угол от обложки, чтобы записать на нем свой номер. Или просто нарисовать хуй.
Бумагу можно сожрать или ей можно подтереться. Можно пролить на нее кофе или кровь. Можно вести поверх нее дневник. Ее можно выебать через силу, или ее можно ударить, ее можно избить, ее можно целовать взасос настолько глубоко, что язык проходит в пищевод. Ей можно задирать на улице юбку или приглашать ее в кино, можно сажать на переднее сидение и везти так далеко, что через сутки никто никого не найдет, можно ей говорить комплименты, можно гладить ее бумажные волосы. Можно сводить с ума ее бумажного мужа, заставлять его краснеть бумажными глазами и браться за бумажное ружье, стрелять бумажными пулями, убивать словами. Если бы он был убийцей, стрелял бы в книги. Но не повезло.
- Я не пьян. Совсем немного, - он поспешно мотает головой, очень странно улыбаясь ("странно" - это тактильное, в смысле, то, как оно ощущается на лице. Примерно так же тянет вскипевшую под окурком кожу на шее, он поворачивает голову, а оно мешает, как клапан на футбольном мяче или что-нибудь еще такое... он не слишком хорошо разбирается в футболе, они просто бегают, а потом воняют по раздевалкам). Может быть, она любит футболистов? Может быть, он выглядит, как труп. Может быть, стихи читают совсем другие люди. Сейчас. Разные люди. Какие-нибудь люди. Она вышла на сцену, и ей хватило смелости говорить. Голоса. Поэтому она не смогла говорить с ним, потому что она говорила с ними. Она же не бесконечная. Он оставил в ней пустоту тогда, в ванной, конечно, ей нужен отдых. Восстановление. Какая-нибудь местячковая реабилитация. Он не знает, как это делается, у него слов полные карманы. Всегда есть куда запустить руку. - Я же тебе говорил. Мормонка. А ты не слушала.
Это такой классический поворот из какой-нибудь пьесы про долг и чувство.
Ты ОБНАРУЖИЛ подлинник Тициана под какой-нибудь мразотной сельской новодельной пасторалью, и теперь тебе НАДО рассказать им, другим, чтобы тебя НЕ РАЗОРВАЛО от ЭТОЙ КРАСОТЫ, чтобы они ВСЕ раз и НАВСЕГДА поняли, что такое ИСКУССТВО, но для этого ему придется пойти по рукам, для этого тебе придется отпустить раму и В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ возможно увидеть его только ПОД СТЕКЛОМ в каком-нибудь сраном ЛУВРЕ НУ ИЛИ ХОТЯ БЫ В ГЛЕНБОУ
ты ПОНЯЛ что БУЛЫЖНИК на самом деле САМЫЙ ДРАГОЦЕННЫЙ КАМЕНЬ НА СВЕТЕ (это не болезненное преуменьшение и не уход в болезненный гротеск, он и правда так считает - самый красивый камень) и теперь его хочет КАЖДЫЙ и КТО УГОДНО может задирать ему юбку на улице или БЕЗНАКАЗАННО ПЯЛИТЬСЯ НА ЕГО НОГИ В ОБЩЕСТВЕННОМ ТРАНСПОРТЕ
У него дурное чувство, но он решил. Он не жаден. В самом деле. Просто если что-то случится, то он начнет убивать. В смысле, продолжит.
Ей он, естественно, не скажет ни слова. Ей это необходимо. В чем повинен Тициан или самый красивый во вселенной драгоценный камень. Разве в чем-то есть их вина. Ты просто не можешь не показать это людям. Ты их ненавидишь, и ты испытываешь к ним жалость. Такое маленькое брезгливое чувство. Это - последний аргумент в споре со смертью и небом. ВЫ - ОНИ - ОНИ НЕ ПОНИМАЮТ, А Я ПОНИМАЮ! Я СМОТРЮ СКВОЗЬ СТЕНЫ, Я СМОТРЮ СКВОЗЬ ВРЕМЯ И СКВОЗЬ СКАЛЫ, Я ВИЖУ, А ВЫ - А ОНИ НЕ ВИДЯТ, ОНИ НЕ ВИДЯТ, ОНИ ВООБЩЕ НИ ХУЯ НЕ ВИДЯТ, а она такая красивая в этом кухонном свете, у нее ресницы - как паучьи лапки, и рот у нее изогнут так странно, как будто она целуется ядом и острыми предметами, как будто вместо языка у нее швейная игла, как будто у нее не кровь, а джин с ледяной крошкой, она такая красивая. Они не понимают, и они поймут, и он останется в одиночестве, но ее ноги оставляют следы, и это неплохо. Это неплохо. Он что-то читал...
- Теперь... ты слушаешь меня теперь, мормонка... теперь тебя будут у меня красть, но я всегда выкраду тебя обратно, если ты мне разрешишь... пожалуйста, я не буду тебя наказывать или бить по лицу, я же ее убил, - если бы она не держала, его рука упала бы на пол сама собой. Ему как-то страшно трогать. Как подлинник Тициана. Он, кажется, не вымыл руки, когда пришел. И когда рылся на чердаке, и после собаки. И после всего вообще. - Я просто ждал, и ждал, и ждал, и мы ждали... потом мы еще ждали... и ждали, потом подождали еще немного... и дождались... от тебя так пахнет... как от какой-нибудь очень хорошей книги, от моей самой любимой... какой-нибудь... книги...
И это странный запах. Порох или огонь. Камень, летящий в стекло. Булыжник.
Какое-то аристотелевское, катарсическое: мясо и кровь, и немного разбавленного водой вина.
Как понять, что книга хороша?
Тебе двадцать шесть, и ты дегенеративен, предположим, и сознание твое замерло где-то в возрасте двух с половиной лет.
У тебя оральная фиксация.
Как понять, что книга хороша?
Хуй его знает. Он не издатель и не критик. Он просто голодный.
Сложно. Дифференциация. Сложно. Делить все это на части сложно. Глаза тоже голодные. Она просила, помнится, сосредоточиться. Портер. Еще тогда. И он не мог. И дело не в таблетках. Это просто вне его функционала. - Тебя будут красть, но ты просто разреши мне иногда приходить под дверь, послушать, как ты... как ты читаешь, или что-нибудь поешь, или просто дышишь, ладно? Или... ты говорила, помнишь, про надзирателей... чистить тебе туфли... ладно?

+1

8

- Зачем кому-то меня красть, - она поднимает бровь и гладит его по щеке. - Но ты, конечно, кради меня обратно сколько угодно, Алекс, милый. Приходи под дверь сколько угодно и слушай сколько угодно. Заходи в комнату, когда захочешь. Ложись в мою постель, когда захочешь, потому что это и твоя постель тоже. Трогай меня, сколько хочешь. Говори со мной, сколько хочешь. Я разрешаю, если тебе требуется отдельное разрешение. И туфли тоже можешь чистить... - коротко улыбается, - если хочешь.
Им, значит, понравились её стихи - или они сделали вид, что понравились, но это сейчас не важно.
Он, значит, встал перед ней на колени и хочет чистить её туфли.
Ей это, наверное, льстит.
Она чувствует себя странно. Какое-то эйфорическое: обычно она равнодушна к похвалам. Она никогда не считала себя тщеславной. Просто не воспринимает, как будто это относится не к ней. Как будто это (так и есть) проявление вежливости. Так, фоновый шум. Формальность. Привычное, не имеющее значения. Она-то знает, чего она заслуживает, а чего нет. Чего она достойна и насколько она на самом деле хороша. Она, в принципе, не особенно амбициозна - просто плыла по течению. Просто такая привычка - всё делать хорошо, да и как не стать отличницей девочке, единственная отдушина которой - книги. Просто так сложилось: она не стремилась быть лучшей. Она пыталась быть только достаточно хорошей, приемлемой - это не значит быть лучшей. Считать себя лучше других, в смысле. Умнее, красивее, сильнее - что угодно. В ней нет высокомерия, нет снобизма - так она воспитана. Удивительно для дочери Элис Льюис, восемнадцать лет прожившей в Арбор Лейке - может быть, в этом как-то помогли все те мальчики, в чьи машины она садилась. Свежий воздух, которым она дышала из окон этих машин и ветер в лицо отрезвляли, не давали отравиться. Или книги - или тяга к свободе. Что угодно - просто ей повезло, вероятно. Она, естественно, сравнивала себя с другими. И продолжает сравнивать. Оценивала трезво. Она всегда знала, что недостаточно хороша. А теперь оказалось, что достаточно - настолько, что она кому-то нравится. Настолько, что человек, который владеет всем миром и ею тоже, ложится у её ног и выражает готовность чистить её туфли. И настолько, что незнакомые люди ценят её строчки.
Она озадачена. Что теперь делать с этим знанием и насколько она на самом деле хороша.
Дело в том, что не обязательно быть лучшей, чтобы хотеть владеть всем. Она никогда не умела пользоваться тем, что получала, вероятно. Она ждала и хотела и мечтала и ничего путного из этого не выходило. У неё, выходит, есть стихи. У неё есть Алекс Брук, у них есть дети. Теперь ещё и собака. У неё есть дом - формально это не её дом, но он ей принадлежит больше, чем тот в Брентвуде, формально принадлежавший по документам. Она сама сбе хозяйка - так получается. Она свободна. Она будет свободна, по крайней мере, если преодолеет всё дурное, что сидит в её голове. Алекс Брук уже освободил её от того, что она носила в себе - заставил раскрыться, показать, вытащил всё. Можно, наверное, найти что-то хорошее и в этой пустоте. Пустота предполгает, что можно её чем-то снова заполнить. Пустоту можно исследовать. Можно дышать свободнее.
Всё-таки это очень странно. Харпер Брук прожила двадцать два года и совсем себя не знает. Как тогда она может знать собственного мужа и как тогда она может владеть всем. Владение подразумевает пользование и распоряжение - это юридическое, это она помнит - она всё-таки дочь мирового судьи Льюиса и когда было совсем нечего читать она тайком проносила в комнату отцовские книги и учебники Эндрю.
Перед ней разворачиваются такие возможности, что она цепенеет на какое-то время. И с чего начинать пользоваться и распоряжаться? Может, придумать новые стихи. Хочет ли он, чтобы она ему читала после того, как она читала посторонним. Может, это что-то вроде предательство - слишком личное всё-таки в её стихах. Не зря родились из молитв и дневников. А может, попросить мужа почистить туфли - посмотреть, как он справится. Насколько он серьёзен в своих намерениях - всё-таки он пьян. Она очень давно не видела его таким пьяным и это тоже странно. Раньше она думала, что это алкоголь в нём хочет её, а не он сам. Раньше она думала, что он пьёт, потому что с ней ему плохо. Он, выходит, пил, пока её ждал, потому что ему было плохо. Или почему.
Очень странно и очень сложно. Она хмурится. Теперь у неё очень, очень, очень тяжёлая голова. Нужно всё прояснить. И решить, в какую сторону теперь идти - немного страшновато. Жила двадцать два года и ничего не понимала. С ума сойти.
- Послушай, - задумчиво говорит Харпер. Отпускает его руку - его ладонь сползает с шеи на грудь. Ей нравится. Убирает привычным жестом чёлку с глаз - к вискам. Заглядывает ему в глаза: хорошо смотреть, когда ничего не мешает. Тянется и неторопливо целует его. - У тебя ещё есть трава? Я вдруг подумала. Я хочу.

+1

9

Алексу не было и двадцати, он шлялся везде со своими друзьями: Джорджи, Питом и Димом, много ругался по-русски, покупал виниловые пластинки и, бывало, трахал двоих за раз, он назывался: Великий, как Македонский, Александр Великий, Александр Мегаломан, Александр с бредом величия. Отличный был парень. Как-то раз вечерком он пришел в дом, полный кошек и фарфоровых членов, и убил там какую-то стремную старую тетку. Прихлопнул ее прямо сверху попавшим под руку хуем, вот так-то! Она тут же и откинулась прямо в своей хорошенькой зеленой спальне. Пришлось ему за это немного посидеть в тюрьме, но недолго - тут ему подвернулся один интересный парнишка, доктор, и сделал ему ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ.
Полдесятого утра, вторник. Помада - бордовая. Ногти в тон.
- Что вы чувствуете, мистер Брук? - спрашивает она. Помада. Он чувствует себя слабослышащим. Тим рассказывал, что им нравятся яркие рты и ухоженные руки - так проще сосредоточиться на разговоре. Он пожимает плечами. Он на таблетках. Какое убогое, блядь, существование. Вымороченное какое-то, уебанское. Животное. - Это очень важно для вашего выздоровления: различать эмоции и чувства, давать им названия. Вы понимаете, о чем я? Вы помните, мы об этом говорили.
Очень важно для вашего выздоровления.
Он чувствует нефть, или грязь. Он чувствует, что он слишком долго сидит на одном месте, и у него затекла нога. У него побаливает голова. У него желудок полон недопереваренной блевоты, ею же полна голова.
- Вы чувствуете интерес? Сильный интерес? Сильный интерес называется "азарт", - она складывает ладонь поверх другой ладони, он лениво думает о цвете ее кожи. О том, что она, наверное, облезает каждую зиму. Или как это у них бывает. Но это не очень интересно. - Вы испытываете тревогу, страх? Радость? Что вы чувствуете? Вы можете сказать честно.
- Мне скучно, - честно говорит Брук спустя минуту тягостных размышлений.
- Скука - это многосоставное чувство, - тут же откликается она. - Что стоит за скукой? У нее есть какая-то причина, мистер Брук.
Он недолго думает.
- Я испытываю голод, - наконец созревает он. - Я забыл позавтракать, кажется.
Она меняет ладони местами и - вот это да, - едва заметно глазу выдыхает в сторону. Почти неуловимо, но он-то увидел.
Когда ничего не понимаешь, проще всего - прикрыться какой-нибудь ебанутой агрессивной концепцией. Опредмечивание - насилие, называние - из той же категории. Он не особо сечет, но, кажется, это именно Адам называл всех животных, которых натворил в первые дни этот шебутной ветхозаветный бог. С именами человек выдал животным смерть - с тех пор животные умеют умирать, и люди - тоже. В понятиях нет никакого толка. В смысле, в понятиях вообще. В терминах. В дефинициях. Это то же самое, что заниматься с женщиной сексом и в процессе громко орать "я ебусь! Я, блядь, ебусь! Наконец-то ебусь! Я!".
Ну ебешься. Ну, блядь, и что теперь-то. От этого, к слову, пропадает всякое удовольствие. От всего. Она извела его этими названиями, и он вконец обесцветился, как будто Молли постирала его в какой-нибудь из своих машин. В нем поселилось тотальное отрицание. Какой-то всеобъемлющий нигилизм. Не интерес, не радость. Ни радости, ни интереса. Ни азарта, ни голода. Ни тревоги. Никакого удовольствия. Неспокойствие, непокой. Нелюбовь, нежизнь, ненасилие. К этому и пришел малыш Алекс тогда, пообщавшись с этим доктором, Александр Великолепный, Александр Непобедимый. Они выволокли его на сцену, и он давился рвотными спазмами, уставившись на голую женскую грудь, нависшую над ним, как солнце. Он тянулся к ней своими руками, и тянулся, и тянулся, и тянулся...
Я испытываю страх.
Я отдаю себе в этом отчет, потому что испытывать его я не хочу. Легкий способ избавиться от проблемы - назвать ее по имени. Привлечь ее внимание. Я испытываю страх, потому что любой мужчина на любой улице любого города с вероятностью в 89,8 процентов окажется умнее, сильнее, красивее, добрее, чем я. С вероятностью в 99,3 процента его генный набор по сравнению с моим будет годен для выращивания нового поколения молодых и смелых богов, с вероятностью в 5,2 процента у него будет чуть больше член. И мне страшно, потому что у каждого из них есть рот. И каждый этот рот любит говорить. Он может представляться, так, по имени, или по имени и фамилии, и мне страшно. Потому что она всегда все слышит - специфика взросления в доме Льюисов.
Я испытываю боль там, где в последний раз жег себе руки и там, где пытался сжечь себе шею.
Я испытываю любовь, и пиздеть об этом нечего.
Я испытываю боль там, где у нее на животе шов, и там, где кончается резинка ее трусов. И там, где она натерла туфлями ногу.
Я испытываю боль там, где Уоллис сегодня утром вмазалась локтем по краю стола и попала в ту самую нервную точку, от которой как будто дергает током.
Я испытываю опьянение. Я отдаю себе в этом отчет, потому что такого опьянения со мной не бывало с тех пор, как ко мне приходил в гости мертвый папка. Полбутылки мне, полбутылки ему - что-то должно было остаться: он неловко отворачивается, не отнимая ладони от ее груди, и роется в шкафчике с казенной праздничной посудой. Праздничная посуда - что это, блядь, такое. В смысле, отдельные тарелки для какого-то дня, когда все должно быть красиво. Если он решит устроить скандал, ну, так, для себя, сюда он полезет в первую очередь. Полбутылки ему, полбутылки мне - бутылка находится за каким-то феерически уебанским старческим графином. Графин, блядь. Ладно. Подогреватель для тарелок. Некоторые вещи просто непостижимы. У него слишком маленькая голова. Он пьет жадно, и целует ее в ответ тоже жадно, и это все - такая душная софистика, но собственничества хватает только на это. На бутылку и на ее рот. Он читал эту книжку давненько, еще лет в шестнадцать, потом Джонни показал фильм. Он подумал: прикольно. В конце концов Александр Великий чуть не утопился в ванной, а до этого почти сошел с ума от Бетховена, играющего на первом этаже дома, где он оказался заперт - это он может понять, - но женские груди непостижимы.
И он тянулся, тянулся, тянулся... он тянулся так жалобно, так отчаянно... тянулся...
- Мне требуется... разрешение, - мутно соглашается он, ощупывая карманы. - Спасибо, мормонка. Спасибо. Ты очень добрая женщина... ты знаешь. У меня, кажется, больше нет. У тебя есть номер Ника... я могу позвонить, но ты... я сам заберу, ладно? Сними эту штуку... пожалуйста, - он дергает пальцем лямку лифчика, как струну. - Поцелуй меня еще раз, если хочешь. Они все смотрели. Ты дашь мне потрогать?

Отредактировано Alex Brooke (Пт, 8 Дек 2017 23:24:05)

+1

10

- Я сама позвоню, не беспокойся, - говорит Харпер и отстраняется на секунду - стянуть со стола телефон. Кое-как подцепляет его кончиками пальцев и почти роняет, но в конце концов крепко сжимает в руке. Номер Ника у неё и правда есть - Алекс как-то дал его на всякий случай, пока ходил без телефона. Вечно он всё теряет: то телефон, то ключи. Она, кажется, никогда ничего не теряла. Только туфли в Арбор Лейке, и те вернулись вычищенными и уложенными в коробку. И ещё иногда - контроль над собой. Ненадолго. Но он тоже возвращается, как правило. - Мне интересно... Конечно, ты можешь потрогать... конечно, я хочу тебя поцеловать... сейчас, милый, секунду, - она целует его и теперь у его рта вкус бренди, который она покупала для пропитки, кажется, коржей для торта. К Рождеству. Ушло совсем немного, ещё немного - когда к нему приходили призраки в одну из страшных ночей. Она и забыла, что дома есть спиртное. Это даже лучше, чем пить самой, - так она решает. К алкоголю она, в принципе, равнодушна. К поцелуям - нет. К тому же, ей нельзя пить, а так - в самый раз. Очень, очень хорошо целовать Алекса Брука.
В телефоне Харпер Брук мало контактов. Ник - единственный на букву "Н". Это роскошь - вносить кого-то в контакты. Она так и не привыкла - она знает все номера на память. Ник хрипло отзывается в трубке после четвёртого гудка.
- Привет, Николас, - она зажимает трубку между щекой и плечом и неторопливо расстёгивает пуговицы дальше - её платье застёгивается до самого подола. Достаточно расстегнуть до талии, впрочем. - Это Харпер. Жена Алекса Брука. Я тебя не разбудила?
- Привет, Харпер, - говорит Ник. - Я не сплю. Я сегодня не видел Алекса, если что, у нас выходной, извини...
- Нет, всё в порядке... он потерял телефон, поэтому звоню я, - она неловко вытаскивает из рукава одну руку. Расстёгивает деловито ещё пару пуговиц и вытаскивает другую. - Ты не мог бы дать мне номер одного твоего приятеля - его зовут Итан. Если это, конечно, допустимо.
- Да без проблем, - говорит Ник, - я отправлю сообщением, ладно?
- Конечно, - телефон норовит ускользнуть и она его подхватывает на лету, крепче зажимает плечом и расстёгивает лифчик, - спасибо, Ник.
- Рад с тобой наконец познакомиться, Харпер, - говорит Ник.
- И я рада, - говорит Харпер. - Спасибо ещё раз. И извини, что так поздно звоню.
- Ничего страшного, - Ник смеётся и отключается. Харпер откладывает телефон в сторону и стягивает лифчик - так гораздо лучше. Миссис Льюис заставляла её носить жёсткие, плотные, похожие на доспехи, неизменно кремовые с неизменным скромным кружевом - Харпер при первой возможности, едва закончив кормить Уоллис (ты же не хочешь, - говорила миссис Льюис, - чтобы у тебя там всё обвисло, тебя и так шрам не красит, милая, к тому же дети прекрасно растут и на искусственных смесях - ты и твои братья, например, - но Харпер настояла на своём; это была вторая победа над матерью после того, как она привела в дом Алекса Брука и сообщила семье, что выходит замуж; ещё, разумеется, миссис Льюис спрашивала, когда они планируют второго, раз уж речь зашла: Уоллис нужен брат, Харпер, и любой мужчина мечтает о сыне, и всегда хорошо, когда между детьми небольшая разница в возрасте - подумай, Харпер - я жду... покажи, как село, - через плотную занавеску в примерочной магазина нижнего белья), купила совсем тонкие. Никакого лишнего объёма и можно свободно дышать - более или менее. Она, в общем, прекрасно понимает Глорию Стайнем и костры из лифчиков в семидесятые. Самый доступный символ свободы - ближе к телу. По крайней мере, так она больше себе нравится. Ему она, кажется, нравится любой, чем менее одетой, тем лучше - и хорошо.
- Послушай... - начинает Харпер, но телефон вибрирует: сообщение от Ника. Номер телефона и "хорошего вечера". - Сейчас, я сначала позвоню.
Итан отвечает сразу - еле слышно. На фоне гремит музыка.
- Привет, Итан, - говорит Харпер. - Это Харпер. Ты как-то был у меня с визитом, помнишь?
- Привет, - говорит Итан и молчит пару секунд, - слушай, тут шумно, я выйду - ты подождёшь минутку?
- Разумеется, - говорит Харпер. Ждать она, конечно, умеет лучше всех. Это всем известно. Она коротко целует мужа и зарывается пальцами в волосы у него на виске, снова зажимает трубку плечом и свободной рукой расстёгивает ремешок на туфле - ремешок не желает поддаваться.
- Я, наверное, должен извиниться, - продолжает Итан. Музыка осталась в отдалении и она слышит характерный щелчок зажигалки - подкуривает. - За тот раз. Я был немного не в себе. Чем могу быть полезен?
- О, - говорит Харпер, бросает бороться с туфлей и ставит ногу на бедро мужа, - милый, помоги мне, пожалуйста... это не тебе, Итан, конечно, извини. Всё нормально. Я хотела спросить: может, у тебя есть какой-нибудь... твой товар... я не очень умею вести такие переговоры, но ты понял, я думаю - я не слишком поздно звоню, кстати? Но ты, кажется, не спишь.
- Конечно, - говорит Итан. Немного, кажется, удивлённо - или ей только кажется. - Прямо сейчас?
- Было бы неплохо, - говорит Харпер.
- Я привезу, - говорит Итан, - сейчас у меня... деловая встреча, но я уже почти освободился.
- Очень славно, - слегка сдавленно отзывается Харпер, потому что руки Алекса Брука очень горячие. - Адрес ты, я думаю, знаешь.
- Я скоро буду, - обещает Итан.
И Харпер кладёт трубку. Она взволнована. Взбудоражена даже, пожалуй, но пить ей нельзя, поэтому она коротко прикладывается ко рту мужа.
- Удивительно, - она всё ещё задумчиво гладит его по волосам, - это, оказывается, даже проще, чем заказать пиццу.

+1

11

Жена Алекса Брука. Ошеломительно, как удар бутылкой со спины.
Они порядком поизносили чужие рты. Он, кажется, никогда не был мужем Харпер Льюис. В такой формулировке - либо они знают, кто такая Харпер, и фамилию упоминать бессмысленно, либо они не знают, кто такая Харпер, но тогда они знают, кто такой он: Руди, Хамфри или Джимми, или какой-нибудь другой обгорелый от софитов красавчик с того света. В Канаде было много воды. Информационного, в смысле, мусора, как в протухшей ничейной заводи: он был специалистом по гигиене, ассенизатором, мусорщиком, инфекционистом, патологоанатомом и главным жующим ртом провинции. Ему не привыкать к одновременным разговорам. - Теперь, Харпер Брук, тебе нужно много работать... чтобы выбить из них то, что не смогла дать тебе Элис Льюис... насильно, вытряхивать из них это, выкорчевывать... цедить их слезы, ты будешь питаться только ими, они дадут тебе хорошую любовь, мормонка, поэт, они дадут тебе сил, - ей говорят в одно ухо, он шепчет в другое, у нее волосы теперь пахнут спиртом и чем-то еще, горячим, сдержанно яростным, как солнце или огонь, или чистая, усталая кожа. - Забери у них мясо, и забери камни, забери кровь, они отдадут тебе... просто так, потому что тебе нельзя отказать, потому что ты умеешь так складывать слова в своем нежном... влажном... сладком рту, в твоей странной, дикой, тихой голове, он приедет, и я его убью, Харпер, хочешь?
Это месяц даров. Жертвоприношений. Костров и танцев нагишом.
Ее не требуется усмирять, успокаивать, не требуется натужно просить о милости, вымаливать прощения или снисхождения, она выросла в доме, полном лжи и кружевных салфеток, она знает все сорта мрази по пальцам - полсотни на каждый, когда она гневается, ее глаза белеют и истекают талым снегом, она принимает только искреннее, она любит правду. Она любит правду, и он любит правду, и она - культ, а он - сволочь, но на каждую сволочь находится своя бутылка, своя формулировка, своя тонна изношенных ртов и эфирное время, в которое можно пустить тишину.
Он убьет его просто так. Если она захочет, или он убьет себя просто так, если она захочет, если она захочет, он убьет кого угодно. Это просто просьба. Купить молока по дороге домой, прибить отставшую от лестницы доску, убить человека, купить Уоллис моркови.
- Милый, ты не мог бы повеситься?
- Сейчас, милая, только посмотрю еще пару секундочек на твои туфли...
Он расстегивает ремешок очень, очень терпеливо, пальцы путаются друг с другом, от острой застежки слегка саднит кожу, он такой тонкий - как не рвется, у нее такие тонкие, невесомые, буквально прозрачные на просвет щиколотки толщиной, может, с его запястье, или руль их машины, или дамскую сигаретную пачку, он сгибается в три хуевых угла и целует пальцы поочередно каждый, свод стопы, широко и горячо ведет по ним языком, если бы можно было целовать ее ноги глубже, это было бы похоже на бесчестие, но она, кажется, не против. Яд в изгибе ее губ, этот неуловимый, яркий, пахнущий плотью и жаром порок, родовое, вероятно, проклятье - или личная ее заслуга, - рвется наружу, сочится и падает капля за каплей на ее грудь, как будто она дикарка, как будто она развлечения ради ест сырое мясо и в том не знает меры. Брук - бестолочь, в том его проблема. Тонкость в ней - основополагающий принцип, в нем принципов нет вообще. Только голод. Он сказал тогда Портер, что не успел позавтракать, и с тех пор как-то не додумался исправить ситуацию. Как-то было не до того.
Или она, может быть, убьет его сама.
Это живет в ее глазах и в редкой запястной дрожи, когда она нервничает или смертельно устала. Это мщение. Возмездие. Справедливость. Неизменно она - ее субъект, а не объект, человек, который поднимает нож, бог, который воздает за уродство. Каждый раз, когда он думает, что ебанулся уже окончательно и видит край, то есть, буквально, то место во вселенной, в котором есть эхо, она делает что-нибудь такое - воображаемые эти соки, выжимаемые ею из воздуха, мягко огибают соски и капают на пол, он приникает к ним ртом, яростно и несколько беспорядочно, он растерян потому что, потому что очень трудно сосредоточиться, когда вокруг столько всего, - что-нибудь непредставляемое, неназываемое, как сложные слова или две минуты перед смертью, просто вздохнула, кожа натянулась и обнажились ребра, просто незаметно для себя повела бровью, бездумно сложила буквы так, что к ней мгновенно потянулся каждый нерв его тела, и, блядь, внезапно оказывается, что сходить с ума можно бесконечно, что можно бесконечно, бесконечно, бесконечно деградировать, у совершенства есть конец, у тупости конца никакого нет. У него впереди столько времени. Столько дохуя этого времени. Этого ебаного, уродливого, полного дегенеративной слюны времени, склянок с таблетками и опредмечивания испытываемого этим утром времени, невозможности вспомнить собственный возраст и - иногда, - даже имя времени, времени, когда солнце, или бензин (как дефиницию), или собственную голову можешь с легкостью и безо всякого сожаления променять на грудь собственной жены (собственной), собственной - опредмеченной также, персонифицированной силы, с которой он пока не сталкивался, которую нужно уважать, которая чревата смертью, он ненавидит смерть, он ЛЮБИТ, любит, ОБОЖАЕТ СМЕРТЬ! Разумеется!
Не к месту он вспоминает, как пару лет назад, пару или тройку лет назад, она строго в девять каждый вечер отзванивалась в Арбор Лейк. Он вылизывал ей шею, а она смотрела на часы. Мышцы под его губами мгновенно напрягались и каменели, она тянулась к трубке. Элис Льюис - в одном ухе, Алекс Брук - в другом. Он надеялся, что рано или поздно она перепутает рты. Что когда-нибудь даст ему поболтать с мамашей. Просто так, познакомиться - по телефону говорить с уродами куда проще, чем лицом к лицу. Он не видел Итана, к слову, с тех пор, как смыл в канализацию около десяти литров своего недопереваренного мазута. С тех пор, как в доме снова поселились цветы. Он не видел и Элис Льюис. Довольно давно. С января, кажется. Это неплохо. Кожа на груди у нее прохладная, у Харпер Брук, - обычное дело, он целует снизу, там, где лифчик контуром натер кожу и осталось слегка влажное, теплое, и снова приникает к соскам. Это, блядь, какая-то патология, наверное. Но что может быть менее пидорским, с другой-то стороны. - Ты преступница, жена Алекса Брука... ты знаешь? Ты настоящий криминальный авторитет... я не хочу тебя останавливать... никогда, делай все, что хочешь... ладно?

+1

12

У него горячее дыхание, у Алекса Брука. Она слегка краснеет - одной щекой, сохраняя обычное своё невозмутимое лицо, впрочем. Спокойное - всё так странно, но так правильно. Это философия Харпер Брук: всё, что происходит - всегда к месту и правильно. Её реки никуда не делись, её реки мягко несут и её, и её мужа, и её спящую дочь, и её дом со спящей в прихожей рыжей собакой вниз по течению. Её реки не имеют начала и не имеют конца. Здесь, впрочем, недалеко океан. Нужно попросить его съездить вместе к океану - она не насмотрелась тогда, по пути из клиники, когда решила оставить детей. Такая там спокойная мощь. Ей бы хотелось носить в себе такую же.
- Ты тоже даёшь мне силы, Алекс Брук, - в ней неожиданно поднимается нежность и она ловит его ладонь и целует, - я думаю, я могу обойтись и без них, если со мной будешь ты... а если тебя не будет и будут все они - ничего не выйдет. Пусть даже я сожру их всех... и откуда ты знаешь, - замолкает ненадолго, - ты это тогда прочитал? Я хотела всё, и я нашла всё в тебе, я так думаю... самое важное, в смысле. Они пусть будут, если ты хочешь. Я ещё не решила, хочу ли я. Я ещё не поняла... что ты тогда ещё успел прочитать? Говори со мной так... чаще, ладно, мне нравится, когда ты так близко, Алекс Брук... я хочу... зачем убивать его - какая польза от мертвецов, милый. Живые могут дать больше. Мы можем и его заставить плакать, если ты захочешь... я думаю. Поэтому я и тебе... запрещаю умирать. Потому что я хочу носить тебя всегда... в руках, во рту, в голове, в утробе... все твои слова и всего тебя, Алекс Брук. Потому что я люблю тебя и потому что... я хочу. Я так хочу. Ты меня понимаешь?
Есть что-то гордое в грудном вскармливании. Горделивое, в смысле. Величественное. Так она думала, когда кормила Уоллис: что-то, что может сделать - произвести - только она сама, без внешнего вмешательства, и это что-то, в чём нуждается её ребёнок - не удивительно ли. И её ребёнок - настоящий живой человек, которого она носила в себе и родила - пусть она и не считает это настоящими родами. В любом случае - что-то, что получается практически из ничего. Это значит, что что-то в ней есть, без чего кто-то не может существовать - и вообще появиться на свет. Какой-то внутренний ресурс. Что-то, что принадлежит только ей - она попросту не задумывалась о том, что ей принадлежит, например, собственное тело. И собственная голова с собственными мыслями. Элис Льюис, естественно, не допустила бы такой идеи - всё произошло само собой. Само собой - так странно. Странная сегодня ночь - плывущая, дикая. Освободительная. Она думает: в ней есть что-то и для него, значит. И для других, вероятно, тоже - он говорит, что кто-то будет её красть. Что такое красть - обычно крадёт она сама из своей жадности. Красть - значит брать украдкой. Как гладить его по голове, пока он спит, - она снова убирает волосы с его лба. Он в последнее время перестал пользоваться помадой - ей нравятся эти падающие пряди. Она и не знала раньше, что они такие мягкие. Это тоже знание, приобретённое украдкой. Она может давать, - она думает, - соответственно, она может и брать. В открытую, в смысле. Он говорит о справедливости - это, вероятно, справедливо. А если она... если предположить, что в ней и правда есть что-то такое, чего нет в других, наверное - что заставляет Алекса Брука целовать её ноги и прикладываться к её груди (ей немного щекотно и она вздрагивает, не это не важно - она всё-таки страшно чувствительна), что заставило Рейчел и других людей похвалить её стихи - ей иногда даже пишут. Что-то, что её несколько возвышает над другими или отличает от других. Что-то, что делает её высокой и лёгкой, как... как ацетилен. Что-то такое, слегка лихорадочное - она всегда была прохладной. Что-то, что есть только в ней и чего нет в других - что-то уникальное. Она об этом раньше не думала. От осознания её слегка ведёт - от удивления. От шока. От неожиданно раздвинувшихся границ. Это похоже на опьянение, но она выпила всего пару глотков вина, потому что ей нельзя. Может, это всё бренди в его слюне. Может, это его поцелуи. Может, это всё вместе взятое - она не ничтожна впервые, наверное, в жизни. Она материальна, она триумфальна. Она любима. Она имеет право брать - теперь. Не украдкой, а по праву - может быть и силой, как он говорит. Пусть он её научит брать силой - он умеет, она видела, она испытала это на себе. И все его дороги, и все его карьеры и звёзды (звёзды разноцветные - она впервые поняла это с ним тогда, на Морейне, когда они лежали на берегу, уставшие - вечный застывший фейерверк в небе, расплескавшиеся капли от Млечного пути. От млечного.). И она думает: она, может быть, тоже брала, и она думает: украдкой - это ведь тоже силой. Без спроса. В конце концов, она всегда подходила первой и заговаривала первой и целовала первой и не стеснялась спрашивать, чтобы научиться, и звонила сама. Она и сейчас позвонила сама. Она может брать, - она думает, - соответственно, она может и давать. Всё справедливо. Алекс Брук прав - как всегда, вероятно. Только нужно ещё подумать. Понять. Сколько теперь нужно вложить в себя - необъятное - и переварить. Сколько она может дать взамен. Она вдруг стала выше и сильнее - протянет руку и коснётся всех этих разноцветных звёзд. Нужно привыкнуть. Нужно быть осторожной, но он только что разрешил ей всё.
Она медленно моргает - она как будто только что проснулась. Осознала себя. Осознала свою власть и оглядывается в собственных владениях - приобрела ли она их только что или они были всегда, просто она не замечала.
Он вытащил из неё всё,что она носила в себе, все её сокровища - но главное, пожалуй, сокровище - это он сам. Он - ключ. Муза, если угодно. Проводник. И он принадлежит ей - можно задохнуться от восторга. Как ей повезло - единственный, наверное, и самый главный раз в жизни.
Понимает ли он.
Она бы тоже целовала его ноги - в этом нет ничего унизительного, естественно. Хотя бы за то, что в жадности своей не обязательно складывать всё в себя - можно и раздавать. Оно вернётся в тройном объёме. Она может брать сколько угодно - много ли нужно для счастья Харпер Брук.
- Если я преступница, - задумчиво говорит Харпер, - значит, я сидела в тюрьме с самого рождения... как предварительная мера, знаешь... она, наверное, что-то чувствовала, - ясно, какая "она", - и решила сразу... а ты помог мне сбежать и убил, выходит, надсмотрщицу... или как это правильно называется. Так вот, Алекс Брук, если я преступница... если я буду отбирать у них... всё, как ты говоришь... и буду делать всё, что захочу... если они испугаются и поймут, и посадят меня в тюрьму или в сумасшедший дом... отправят обратно на пожизненное в маленькую аккуратную одиночную камеру... или палату с розовыми стенами, и разрешат мне носить только белое, и запретят мне разговаривать вслух... снова, зашьют мне рот, скажем... дождутся, пока я рожу твоих детей, и отберут их... снова меня разрежут... и не позволят мне даже писать тебе письма, и ты останешься с детьми, или они тоже посадят их в такие же камеры - что ты будешь делать тогда, Алекс Брук? - приподнимает угол рта. - Ты будешь меня ждать?

+1

13

Над каким-то трупом-уродом не так давно Ник в очередной раз вычитал в своих журналах какую-то сенсацию. Эмоциональный, говорит, интеллект. И поднял палец вверх. Эмоциональная тупость, стало быть, случается также. У него коэффициент эмоционального интеллекта - где-то в районе пятисот. Или шестисот. Если волнуется он, то волнуется и все вокруг. Когда он нервничает, трясутся стены. Когда ему больно, в лесу ломаются сосны и воют невидимые волки. Он не видел ни одного, но Харпер говорила, что они есть - значит, видел всех сразу. Он чувствует, и оно - наружнее, - чувствует также. Он не различает полутонов.
Она художница. Она видит?
Поймет ли она, если он скажет, что Элис Льюис была права.
Элис Льюис была права в том мещанском, пошлом смысле, который предполагает инстинкт самосохранения: с этим чувством жгли ведьм, с ним мирные доселе государства шли на войны, с тем придумали принцип о равенстве защиты и нападения. Оно убого, как кружевные салфетки. Как репродукции маринистов по стенам. Как можно сдерживать воду холстом? Как можно обрамлять, трамбовать воду в золоченые рамы? Элис Льюис хотела спасения - к ее чести, если там что от нее осталось, не того, о каком говорит обыкновенно церковь. Она просто хотела жить. Дальше переваривать пищу, торговать лицом в супермаркетах и на пикниках, надевать на себя некрасивые туфли и ощупывать свою грудь на предмет новообразований перед зеркалом каждый день в девять часов вечера. Плестись семьдесят в самой правой полосе и поджимать в неудовольствии губы. Все эти милые маленькие жизненные странности Элис Льюис, все ее милые маленькие жизненные удовольствия. Аптечки и печенье. Тарелки. Чашки. Крем и тюль. Все то, что Харпер Льюис, обретя контроль над рассудком, превратила в пепел и грязь - она видит? Он не различает, - он считает, что права и она. Харпер. В том внебытийном, трансцендентальном смысле, который предполагает аннигиляцию инстинкта самосохранения, потрошение наживую. В том, с каким открываются краны, и от давления ломит стены, в том, с каким в открытом море занимается волна, которая пожрет половину западного побережья. В ней есть это. Деструдо. Иначе он не лежал бы с неделю ничком в собственной комнате, ожидая звонка.
Он тогда не понял: он не различает полутонов, - она и есть великая разрушительница. Самая большая преступница на свете. В болоте оказаться в белом, как в тех палатах или одиночных камерах, а там, где следует быть кропотливому терпению, вспороть себе брюхо. В розовых комнатах носить на себе черные синяки, оставшиеся от его рта. Победить все мужское на планете, просто открыв рот. Как вообще случайный минет может быть актом унижения?
(Унижения - от слова "внизу". Она-то была на коленях, но она разрушительница: это стоит иметь в виду)
У нее главное хобби - деконструкция. Дезинтеграция. Она появляется со своим именем, которое вскоре запретят называть при детях и в прессе, потому что она - порок и убийство (она уже придумала псевдоним, она - разрушительница, разумеется, она знает все варианты всего). Там, где принято давать номер, она номер берет. Ее телефоны молчат - она заставляет молчать вещи, придуманные для разговора, вещи, придуманные для того, чтобы слова звучали вслух, - в молчании обвиняют и ее, а она говорит больше всех. Это элитарный язык. Язык высшего из обществ. Язык для тех, у кого голова в облаках. Она ступает каблуками в главные площади, давит собой коляски, автомобили и бездомных женщин. У нее рот - рупор. Элис Льюис запрещала ей говорить, потому что знала: любой звук, пропущенный через эту глотку, угробит к хуям половину человечества. Органы слуха просто не рассчитаны на такую нагрузку. Никто не подозревал, что в мире когда-то появится Харпер Брук. Никто к этому не готовился. И он не готовился. И не подозревал.
- Я дарю тебе их, мормонка, - руки холодные: у него, кажется, дымится голова. Он себя разогрел. Довольно сносно. Брук утыкается лицом в ее грудь, целует ребра. С нее лепили географию. Все эти ландшафты. Никто не готовился, но знал прообразы. Архетипы. Такое общечеловеческое беспочвенное знание, как предчувствие. Цивилизационная интуиция. У нее между грудей калгарский карьер - он кладет голову на край и снова, снова, снова спрашивает: спорим, упаду? - Бери всех. Кого хочешь. Кто лучше на вкус.
Потом, когда-нибудь, когда он станет очень стар, а это случится раньше - он на четыре года старше ее, - когда ему будет тридцать или тридцать пять лет, когда он не сможет соображать и начнет бояться огня, и перестанет забавы ради дергать, как струны, провода, свисающие с фонарных столбов, потому что это может быть опасно в дождь, когда они выловят его из карьеров и отмоют от красного песка, обстригут ему волосы, сведут все шрамы, он придет к ней босой и ляжет в ее ладонь, и укроется прядью его волос, затерявшись в приступе некоторой ностальгической деперсонализации, и будет ждать смерти, и если смерть, придя, надумает над ним смеяться, то она, конечно, с лишком отстегает ее по лицу и плюнет ей в туфли. И переломает ей все ее смертельные кости. У ее ног он чувствует себя под защитой: что за странная, старческая хуйня. Как у алтаря. Нормального, умытого кровью, живого, дышащего жертвенника. Кажется, люди называют это доверием. Или одержимостью. Или самоубийством.
Он недолго молчит. Обдумывает. Анализирует лексикон.
- Я... милая, девочка, дело в том, что я ненавижу ждать, - тянет он, не отрывая взгляда от ее лица. У нее искрит между ресницами. Это правда, он видит. Он тянется и собирает искры языком. Деликатно, едва касаясь. - Мы все это придумали. Ты понимаешь, о чем я... это мое любимое занятие - жечь книги, это такая большая, злая любовь... к печатному слову... я терпеть не могу, когда что-то существует, мне нужно это изничтожить... сразу же, поэтому, конечно, я пойду убивать, как только ты выйдешь за порог дома, я много говорю об убийствах - потому что я много о них думаю, Харпер, потому что нам приходится защищаться... от тех людей, которых мы выдумываем... постоянно. Я буду жечь палаты без сожаления... к тем, кто лежит рядом, несчастным женщинам, которых ты вообразила, я даже не спрошу их имен, знаешь, как в идиотских фильмах, где все друг друга мочат, или про супергероев, все эти безымянные персонажи, которые умирают, потому что он... или она... не знаю... написал в тексте, вроде, "Годзилла наступил на шестьсот человек разом", мне плевать, если честно, ты просто любишь выдумывать вещи, а меня ты выдумала, чтобы у тебя был путь наружу - я тебя достану. У меня не хватит терпения ничего не делать. Я ненавижу... ничего не делать. Я перебью всех, я люблю твой рот... зашивать насквозь, это какая-то мразь, Харпер Брук. У тебя такие мягкие губы. Даже без помад... или что там мажут, чтобы они были мягкие... я никому не позволю тыкать в тебя иглами, это называется... знаешь, как это называется? - он легко тянет ее за прядь волос, притягивая к себе лицо, и целует в угол рта. - Это называется "вандализм"... я еле окончил школу, и то знаю.

+1

14

Она хотела этого и она получила, что хотела. Поняла, что получила, что хотела. Что может быть лучше: он ей разрешил. Она сама себе разрешила.
Естественно, Алекс Брук не умеет ждать и не не будет. Она просто так спросила - на всякий случай. Убедиться, что он бы ещё раз её забрал. Ещё раз увёз навсегда - раз за разом, сколько потребуется.
Она, значит, не одна.
Она улыбается краем рта - торжествующе, вероятно, - и он целует улыбающийся край, и она его не отпускает, потому что целует в ответ. Долго.
- Я думаю, Уоллис понравилось бы про Годзиллу... стоит выдумать что-то подобное, как ты думаешь? Ты знаешь, Алекс Брук, ты самый умный человек в мире... ты всё понимаешь. Даже если бы совсем не учился в школе. Я не знаю никого такого... необыкновенного, Алекс Брук. Таких не бывает. И если мне хватило ума тебя выдумать - значит, и правда что-то... - между поцелуями, - в этом... есть. Поедешь со мной на чтения в следующий раз? Через месяц. Хочешь, Алекс Брук, я выдумаю для тебя что угодно... всё, что захочешь... новую птичку... не знаю, что угодно, чего ты хочешь? - заглядывает ему в глаза и коротко прикладывается в векам. Самое нежное место - глаза Алекса Брука. Не только у Алекса Брука, но и во всём мире вообще. Такое нежное, что приходится прикрывать тёмными стёклами очков даже ночью в помещении. Всё тёмное ночное со всеми разноцветными звёздами - в них. Всё тёмное, что течёт внутри него, с растворёнными в нём разноцветными звёздами - она видела радужные разводы на поверхности воды. Она думала, что звёзды белые, но цвет их очень тонкий, деликатный, к тому же они так далеко - нужно только хорошо приглядеться. Он научил её смотреть. Он научил её видеть. Может, и неосознанно - как-то так получилось. Он научил её говорить. - Как я, впрочем, могла тебя выдумать - ты единственный настоящий. Я так думаю.
В доме Харпер Брук большие окна. Днём они пропускают много света. Ночью они пропускают много темноты. Иногда по ночам они транслируют свет, как сегодня - она, правда, предпочла бы его приглушить. Чтобы лучше видеть. Она поднимает рассеянный взгляд: на столе стоит олеандр в горшке. Тот самый, который он подарил ей ко дню рождения. Ядовитый, поэтому на всякий случай стоит высоко. Он недавно расцвёл, этот олеандр. Он пахнет на всю кухню и она всё никак не может привыкнуть. Сладко, порочно. Будь кухня поменьше, от запаха болела бы голова, но им, в принципе, не привыкать - в эксплорере до сих пор застыл лилейный дух. Он требует много света. И воды. Из света и воды получаются цветы и яд. Такой вот обмен - брать и давать взамен. Это естественно. Видимо.
В доме Харпер Брук большие окна и они пропускают звук. На улице тихо - волки сегодня не пришли. Потому что он дома, конечно. И потому что теперь у них есть собака. И потому что она теперь, может быть, тоже сможет сама их прогнать. Они, впрочем, никому не приносят вреда, пока они снаружи.
Ей больше не страшно - удивительно.
- Спасибо, Алекс, - она говорит медленно. Она задирает его футболку и укладывает голову ему на грудь - в свою очередь. Под щекой горячо. Прислушивается, полузакрыв глаза. Там, внутри, ровно бьётся - там, внутри, наверное, костёр. Настолько, в смысле, горячо. Это тоже её - вечный источник тепла. Как-то раз ей приснилось, что он был холодным - это был самый страшный сон из всех, что она видела. Из реки она тоже вытащила его едва тёплым. Это противоестественно - Алексу Бруку быть холодным. Алекс Брук - поджигатель. Разжигатель. Искра, зажигалка, бак с горючим. Алкоголь, между прочим, тоже хорошо горит. - Я думаю, без тебя ничего бы не было... без тебя я бы не смогла. Я так думаю. Я просто... столько всего... нужно это как-то уложить. Я пока не очень понимаю. Я, кажется, понимаю всё, но всё - это так много... я думаю... я успею ещё об этом подумать. Я... знаешь, я думаю, мы оба преступники... нам просто нужно было встретиться... в смысле, иначе и не должно было быть. И Уоллис, значит, преступница... и эти дети... будут. Мне странно звать их детьми. Мне странно. Мне удивительно, Алекс Брук. Я сейчас, знаешь, думала... откуда оно всё берётся. Возникает из ничего - может быть, ты знаешь... а что, если оно закончится. Ты ведь дашь мне немного своих слов, если вдруг закончатся мои? Я не хочу у тебя красть... то есть... я хочу по-честному. Делиться с тобой, - поднимает лицо и прикладывается ртом к нежному месту под подбородком. - Это, впрочем... ты знаешь, у меня абсолютно ясная голова, но я как будто пила, или не знаю... всё какое-то другое. Как будто... я читала одну книжку - там главный герой всю книгу просто жил себе, ну, как все люди живут, а потом, в самом конце - в самом конце он случайно надел очки и понял, что всю жизнь был близорук. Вот так я себя чувствую, Алекс Брук. Может быть... ты видел раньше? Может быть, я нечаянно украла твоё зрение... мне иногда хочется забраться к тебе в голову, Алекс Брук, и увидеть, как видишь ты... прости, я, наверное, какой-то бред несу, но я, кажется, сейчас задохнусь... слишком много... ты чувствуешь, как пахнет? Слишком много воздуха. Я, знаешь, Алекс Брук, я ужасно хочу тебя сейчас - как думаешь, мы успеем, или... я столько всего хочу, Алекс Брук. Столько всего.

+1

15

- Выдумай мне, - он сбрасывает на пол куртку и стягивает с себя футболку, привычно тянется к волосам, чтобы оправить, но на полпути вспоминает, что все и так нормально. Он оставил свою любимую банку в ванной в Брентвуде. Еще тогда, когда собрался в последний раз на работу. В смысле, на нормальную, человеческую работу. Он укладывался тогда очень долго, с полчаса, может. Отчего-то. Такое было лирическое настроение, она спала в постели, раскинув ноги - небывало, такая случайно схваченная взглядом роскошь, обычно она спит, как солдат, - он никак не мог сосредоточиться. Вышел на улицу, а на улице льет так, что не видно соседних домов. А дальше вообще было как-то не до этого. Тимоти, впрочем, привез ему какой-то гель, когда забирал его из тюрьмы, но все, что он успел размазать по волосам, осталось в воде, куда он его окунул. Насильственно. За Паунда. Тим вообще не любит, когда пиздят понапрасну. Не любил, в смысле. В смысле, не любит до сих пор, наверное, но откуда ему-то знать. Сколько времени он его не видел. Можно ли ему позвонить. Ну, так. С какой-нибудь хитровыебанной конспирацией. Говорить через стакан, представиться женщиной. Отбить сообщение морзянкой. Надо у нее спросить. Она - эксперт по вранью. Точно знает, как проворачивать все эти шпионские штучки. - Что не надо никуда бежать... вообще никогда? Выдумаешь? Я иногда так скучаю по дому. Если бы мне кто-то сказал... что я когда-нибудь соскучусь по Калгари, то я бы ему в глаза плюнул, наверное, или вроде того... это самый хуевый город на свете, но, знаешь, у меня был Паунд... я его купил на первые заработанные деньги, и он уже был чей-то, знаешь, на книжном развале, где продают всякое, и там были не очень хорошо пропечатанные буквы, и углы ему кто-то пообрывал, и обложка вся какая-то пожеванная, хуевая, в общем, книга... я ее носил с собой, не знаю, лет до двадцати, может. В кармане. Один раз забыл и чуть не подох от тоски, хотя я его наизусть знал уже через две недели. Хуевый Паунд, но мне он нравился почему-то. Может, потому что мое... хотя я его выкопал и сразу решил, что я это хочу... я бы, знаешь... люди покупают картины, понимаешь, о чем я? Сидят на аукционах, тратят какие-то пиздец огромные деньги, а я бы выкупал слова... вот выдумай мне... такой здоровенный зал, выходит какая-нибудь торжественная баба и говорит, ну, предположим, я не знаю точно, как там: лот номер... номер один, естественно, - "Харпер"... и я говорю, ну, - он неспешно роется по карманам. - Триста... триста пятьдесят два доллара девятнадцать центов, мое предложение за слово "Харпер". Ты только, пожалуйста, не выдумывай других людей в этом зале, потому что я очень хочу выкупить это слово, пускай я буду там один... и она, значит, смотрит на пустые скамейки, или там кресла, что-нибудь такое, и говорит: лот номер один продан за триста пятьдесят два доллара девятнадцать центов. И с этих пор во всех книжках, даже в моей любимой пьесе или где-нибудь еще, в паспортах у разных баб, хотя, я думаю, это имя вообще знали только твои родители и я, и в каких-нибудь газетах, и вот еще - этот журнал, знаешь, тоже так называется, там везде над словом "Харпер" будет маленькая такая приписка: собственность Брука, - я буду доволен. И в разговорах тоже. Есть такая штука на радио, знаешь, когда перед джинглом что-то рекламируют, ну, вроде, сегодня в Канаде ужасная погода, но справиться с ней помогут препараты лития... препараты лития - спрашивайте в аптеках, ну вот это "спрашивайте в аптеках" - это же рекламная заготовка, чтобы было понятно, что это продажа, а не я просто охуел на препаратах лития в прямом эфире. Выдумай мне, чтобы этот аукцион обязал всех после упоминания имени тоже говорить, что это моя собственность... что это мне принадлежит, а не им, ладно? Я думаю, правда, что тогда нас сразу найдут копы, в смысле, через аукционный дом, но даже если меня загребут, я все равно буду настолько довольный, что они будут блевать всю дорогу до суда. Ты сможешь, естественно, нормально говорить... и писать... и всякое такое, и никто к тебе в паспорт не полезет, знаешь, если бы ты тогда все-таки уехала, когда я взял... ружье, я бы к тебе вернулся. Правда. Когда-нибудь, может быть, очень старый... и ебаный... и больной. Я бы жил, может, в подвале. Или у Уоллис под кроватью... или у тебя под подолом. У тебя под подолом... прямо там, ты бы не могла разговаривать, я обещаю, ты общалась бы с ними... нечленораздельно... я успею, думаю, раз десять, Харпер, но не слишком продуктивно... - он неторопливо тянет наверх край ее юбки, демонстративно уставившись куда-то в соседнюю стену. - Ты такая пьяная, это, блядь, с ума меня сводит... как вообще можно быть такой пьяной... хозяйка. Забирай все. Пахнет... да, пахнет, это правда, я чувствую, вот здесь... - он несильно кусает ее за ухо. - Дай руку... пальцы... тобой пахнут дверные ручки, и еще... в ванной... зубная щетка, чашки, даже вымытые, белье в шкафу... даже выстиранное, там, где ты меня трогаешь, везде, Уоллис... пахнет тобой, спальня пахнет, твое новое дурацкое пальто... туфли... конечно... конечно, туфли, Харпер Брук, тобой пахнут твои туфли, полы, по которым ты ходишь, я могу... мыть полы за тебя, собственным ртом, и делать... разные другие... вещи, блядь, если он ввалится сейчас, то я даже не смогу набить ему морду... при тебе, пообещай, что отвернешься, эта штука у меня болит... до сих пор, но я не хочу, чтобы ты смотрела, это бывает мерзко, тебе никогда не ломали нос? Мне тоже, кстати, не ломали, но разные другие части тела у меня, кажется, все не в порядке, оно, знаешь, хрустит так... неприятно, как будто выдирают зубы... ну зубы-то тебе выдирали когда-нибудь... Харпер. Джонни вот я сам выдернул зуб... фактически, но он вел себя, как козел... короче, не очень симпатичное зрелище... отвернешься?

+1

16

- Я всё для тебя выдумаю... даже запишу, если захочешь, - она осторожно касается губами ожога на шее и обвивает его талию руками - обнять. Кладёт голову ему на плечо, полузакрыв глаза. Ненадолго. - Я понимаю, о чём ты... - задумчиво, - я не скучаю по Канаде... только, пожалуй, по снегу. И по университету немного. И всё. Я не думаю, что дом - там... теперь. Дом здесь. Там, где ты... там, где мы. Ты помнишь, Алекс Брук, тогда, давно, пошёл снег - через неделю или две после того, как мы приехали с Морейна. Помнишь, всё было ещё зелёное и сколько деревьев тогда сломалось под снегом, и оборвались провода, и по новостям только и говорили о снеге... я сидела в библиотеке и ждала тебя - ты обещал заехать перед сменой хотя бы на пятнадцать минут, помнишь? Я случайно посмотрела в окно, а там всё белое, и я подумала, что мне снится... потом позвонил Стив, сказал, что заберёт меня домой, а я сказала, что доберусь на такси, потому что не хотела отменять встречу. А он сказал, что службы такси перегружены наверняка, и вообще весь город стоит... потом ещё звонила мама... И я вышла раньше... туда, за угол библиотеки, к перекрёстку, я была одета почти по-летнему и туфли сразу промокли, но было так красиво и так тихо... глухо. Как будто весь город вымер. И ты опоздал минут на пятнадцать, помнишь, ты сказал, что застрял в сугробе - кому вообще могло прийти в голову сесть на мотоцикл в такую погоду, я волновалась... и вот мы стояли там, за углом библиотеки, и как будто не было ни библиотеки, ни мамы, ни Канады - вообще ничего... и мне было хорошо. Даже в мокрых туфлях. Мама потом три дня не выпускала меня из дома, потому что решила, что я простудилась... это было как твой Паунд, наверное. Только моё, - она думает теперь: может, это воды Морейна последовали за ними в город и вывалились из туч. Сразу все - белым. Потому что ей было мало тех выходных. И ещё она думает: может быть, так и пришли её реки. Снег растаял за пару дней и весь ушёл в Боу. - А если выдумать, что никуда не нужно было бежать, Алекс Брук... тогда, я думаю, мне придётся выдумать много нового. Потому что я не хочу, чтобы потерялось то, что есть сейчас... если бы ничего не случилось, то ничего бы не было... здесь. И вообще. Не было бы стихов, и ты бы не сказал, что любишь меня, и я продолжала бы ждать тебя по ночам... я очень любила твои эфиры, я тебе говорила? Потому что можно было выдумать, что ты со мной разговариваешь... что это я могу нечаянно уснуть за рулём. Или, ну... над книгой. Или пока кормлю Уоллис. Я бы выдумала, что тогда пошёл снег и мы были... одни и в безопасности не пятнадцать минут, а всегда. И тебе бы не пришлось убегать от меня... и я бы, может, научилась говорить раньше. Тебе не было бы скучно, Алекс Брук, если бы я это выдумала? Я видела, что тебе там... не знаю... тесно. Тебе не тесно здесь? Я думаю... я не жалею, что пришлось уехать, если в итоге получилось сегодня. Я думаю, это правильно... это справедливо, Алекс Брук. Может быть, если хочешь, когда истечёт срок давности, когда-нибудь ведь это случится - поедем туда, и никто нас не узнает... просто посмотреть. Хочешь, я выдумаю и это? Это очень просто - выдумывать. Но я ни о чём не жалею. И ты не жалей, ладно? Я буду скучать по какому-то месту, Алекс Брук, только если там будешь ты, а меня не будет... поэтому дом - здесь. На этой кухне. Там дома больше нет... И если ты, скажем, купишь моё имя... за триста пятьдесят два доллара девятнадцать центов, чтобы все знали, что Харпер - собственность Брука... я выдумаю это, но я и так, Алекс Брук, ношу твою фамилию, и твоё кольцо, и твоих детей, и твои... шрамы, - обводит осторожно кончиком пальца ожог на его шее и мягко давит ладонями на плечи - укладывает на спину, на куртку, на пол. Усаживается на бёдра и с задумчивым видом расстёгивает ремень. - Я думаю, будет справедливо, Алекс Брук, если ты тоже будешь носить... какой-нибудь знак принадлежности. Чтобы все знали... например, мой запах - почему бы и нет... тебе нравится, как я пахну, Алекс Брук? Я буду... - запускает руку в бельё, - я буду, Алекс Брук, носить твою куртку на голое тело, пока она не пропитается до последнего шва и до последней складки на подкладке... я буду спать в твоих футболках, пока они не перестанут натягиваться на живот, чтобы ты надевал на работу ещё тёплые... ещё, Алекс Брук, я буду затаскивать тебя в постель сразу после душа... и буду трогать тебя, и заставлю тебя трогать меня и целовать, чтобы всегда быть привкусом у тебя во рту... сколько бы ты ни курил, и пей ты хоть бензин... и останусь у тебя на коже, мойся ты хоть с хлоркой... я смешаюсь с твоим запахом, и с твоим потом, и с твоим одеколоном, и с сигаретами, и с машинным маслом, и с гелем для душа, и даже с формальдегидом... Ты, наверное, скоро привыкнешь и перестанешь замечать, но они все - будут... кого бы ты ни встретил, пусть даже они будут очень, очень близко к тебе, они всегда будут чувствовать и помнить, что ты - мой... даже если копы вычислят тебя через аукционный дом и отберут тебя у меня - все присяжные будут знать, что ты мой, они просто одуреют от лилий и олеандров, и от всего... и все Итаны, Маргарет и Эшли, которых ты встретишь - никто не посмеет на тебя претендовать... мой запах пристанет и к ним, к их рукам, если они будут трогать, и будет их травить... а ещё, Алекс Брук, ты будешь носить мои строчки, потому что я плохо запоминаю свои стихи, а ты запоминаешь очень быстро и очень хорошо... и они будут лежать у тебя под веками и в карманах, и отпечатаются на коже... и если они будут тебя трогать, то мои строчки проникнут к ним под кожу вместе с запахом... и они больше не смогут спокойно спать, потому что они будут думать о тебе... и о том, что ты принадлежишь мне... я так думаю, Алекс Брук, - слегка нависает над ним, уперевшись рукой в его плечо, и очень спокойно смотрит ему в глаза; спокойны и её пальцы - неторопливы до вальяжности, даже ленивы. Деликатны. - Я так хочу. Я отвернусь, если ты хочешь... у меня тоже болело... долго. Это пройдёт. Я, правда, всё равно услышу, наверное, если ты говоришь, что это громко... здесь так тихо, Алекс Брук. Как будто идёт снег. Мне нравится.

Отредактировано Harper Brooke (Вчера 19:23:26)

+1

17

Она прикрыла засосы на шее шарфом. Он заметил, но комментировать не стал. Это такой выученный стыд. Вымученный. Рассудком-то все понятно, но он и не рассудком мыслит.
Однажды он обыграл Пат в карты на раздевание и спиздил у нее лифчик. Принес домой в кармане куртки и попросил Харпер достать сигареты с утра. Она застыла, как-то странно сжала в руках ворот. Потом повесила куртку обратно и принесла пачку. И зажигалку тоже.
Помада на белье, синяки и ссадины, футболки, расходящиеся по шву. Чей-то номер телефона на ладони. Они иногда писали ему странные сообщения. Он пожимал плечами, иногда смеялся, но не удалял. Она смотрела через обеденный стол прозрачно, с безразличием, которое его, кажется, и накалило - с тех пор он еще горячее, чем обычно, и прикуривает, приложив сигарету к собственному ребру. Это - сложно подобрать верное слово, - вымораживает. Утомляет до бессилия. Буквально до истерики. Просто лечь на пол... именно так, но без куртки... и орать, как будто в собственный восьмой день рождения, бить доски кулаками, плеваться, хватать мать за ноги. Отказываться от еды. Чтобы обратила наконец внимание. Бывают удивительно пахучие духи. Удивительно. Сколько надо на себя вылить, чтобы вонял каждый, кто тебя коснется. Это совсем не то, о чем она говорит. Она могла бы раствориться в том снегу - почти растворилась, в своих школьных белых гольфах с детской строчкой по краю, - и он бы нащупал. По запаху. По ее запаху, человеческому. Без хуйни. Вот этому самому, которым уже пропахла куртка. И глотка - от поцелуев. От них пасло так, что он всерьез опасался астмы. Ну, есть же какая-то наследственность, как-никак. Ссылался на бушующие страсти и преждевременную эякуляцию, и уходил курить на балкон. Чтобы выветрилось. Или в подъезд. На черную лестницу. На задний двор. - Ты выдумщица... бесстыжая, ведьма, - спокойно и сонно тянет он, уставившись в тусклую лампу под потолком. Такое себе зимнее солнце. Это был небывалый снегопад, феноменальный даже для Канады. Клумбы под снегом, бассейны под снегом. Пока он ехал утром со смены, ему порядком навалило за шиворот. Потом он ехал на смену к вечеру, и опаздывал, потому что решил выйти пораньше. Естественно. Потому что с ней надо было быть хоть немного симпатичнее обезьяны или там полена. Мусорного ведра. Сугроб тоже имел место, он и по пустякам пиздеть привычки не имеет. Просто в шкафу он проторчал несколько дольше, чем в снегу. Он тянется к ней, его ломает пополам, он перестает тянуться. Харпер Брук не любит инициативы. У нее есть болезненное стремление к контролю. Патология. Перверсия в каком-то роде. У него тоже перверсий полные карманы. Всякого. Разного. - Ты знаешь, Марго смотрела за тобой в окна... ловила меня перед дневными сменами, когда уходил муж, звонила и молчала в трубку, ну, это если ты возьмешь, - он слегка прогибается в пояснице навстречу ее руке и тихо стонет, отвернув лицо в ворот куртки. У него, блядь, сенсорная депривация. Это хорошо, что она дразнится. Муж-скорострел. Как вам это понравится. - Она насмотрелась каких-то порнофильмов, ей нравилось ложиться под меня на кухонном столе, перед этим она все смахивала на пол, у нее постоянно бились солонки... она царапала мне спину, Харпер Брук, и накрывала рот ладонью, чтобы не проснулись дети, я думаю, ей нравилось, что он ее пиздит, ей не хватало острых ощ... блядь, ощущений, она все время хотела поймать меня после суток, ей нравилась грязь... когда я не успевал помыться, чтобы пахло потом, но он работал днем, она меня выматывала, если честно, ей все время было мало, прямо как тебе, - ему не надо поднимать головы, чтобы знать, что ее лицо и сейчас ничего не выражает - пока что, - поэтому он продолжает. Это очень опасно. С другой стороны, она могла откусить ему член еще в Джойсе, безо всяких последствий, но как-то обошлось. Сейчас-то эта штука ей и самой может понадобиться. Он с силой жмурится, проводит ладонью по лицу, забирает волосы назад и снова открывает рот. Закрывает. Открывает. - Эшли, знаешь, отлично сосал... это, блядь, сложно в таких условиях, но у него уже были... годы практики... он знал все открытые подсобки, все туалеты, которые они не запирают, чтобы не бегать лишний раз за ключами, все темные углы, все самые скучные стеллажи в библиотеке, нас одевали в комбинезоны на тугих пуговицах до лобка, а они раскраивали всем желающим чуть ниже... чтобы не приходилось раздеваться полностью, Харпер Брук, вот это смекалка, и он расстегивал пуговицы, становился на колени и брал глубоко в горло, так... глубоко, ты меня слушаешь? Что это было похоже на женщину, поэтому Эшли все любили... все... и мне он нравился, и мне повезло нравиться и ему тоже, поэтому я знал все... все... все самые скучные книги... это был такой удивительный рот... не такой удивительный, как у тебя, но не в моем положении было жаловаться, зна... знаешь ли... он брил для меня ноги, он думал, мне это важно, нам приходилось встречаться в душе... ночью... нас выпускали, потому что, я уже сказал, Эшли нравился всем... в нем было тесновато, я думаю, ему было больно, но он говорил, что так даже лучше, там, кстати, нет мыла... такого, в кусках, как в анекдотах... только жидкое... очень удобно, Харпер Брук. Очень удобно... мне как-то везло с этими женщинами... с этими женоподобными пидорами... к ним не особо доверия, знаешь, как-то, я... - он снова отворачивает лицо и судорожно выдыхает. Кожа куртки под пальцами скрипит. - Я бы им не дал, блядь, если бы сам был... женщиной... или пидором... это сложно, блядь... я бы, может, был тогда девственницей... до самой смерти, Харпер Брук... может быть, я и тогда бы тебя встретил, ты была бы бородатая и такая... с мускулами везде, как в журналах, или ты была бы мной... я не знаю, себе бы я может и дал бы... они все меня хотели, может, если б я был тобой, а ты мной, или как-нибудь так... - это горячка. У него есть некоторая иммунная склонность к простудным заболеваниям всех толков. От холода. Когда так смотрят, например. Он не видит, но он чувствует. - Я бы тоже встретил тебя в каком-нибудь баре... в твоих туфлях, ну, что-нибудь такое, но я бы не спрашивал имен... зачем, я же и так в курсе, я вижу тебя везде... зачем терять время... поговорить мы с тобой сможем и потом... я бы подошел к тебе и подружкам, и они бы смотрели на меня и смеялись, а я бы встал над тобой... как ты тогда встала... наклонился бы к тебе поближе... - он поднимает руку и легко, несильно тянет ее за прядь, чтобы упереться подбородком в ее плечо. Волосы - занавес. За кулисами жарко. Софиты, наверное. - Я бы... да... поближе... и сказал бы не очень громко, но так, чтобы все слышали... трахни меня, Харпер Брук. Прямо сейчас.

Отредактировано Alex Brooke (Сегодня 00:20:10)

+1

18

Она очень внимательно слушает. Она не перебивает. Рука её, впрочем, не останавливается - руке горячо. Горячо щекам. Горячо в голове.
Она думает о Маргарет: высокая, темноволосая, тонкая. Глаза орехового цвета - на солнце почти зелёные. Сигареты с отпечатками помады, аккуратно накрашенные длинные ногти. Белёсые следы от растяжек на животе, как будто её ударило молнией или как будто она случайно пролила на себя молоко, или как будто она рисует их перед зеркалом карандашами своих сыновей: в наборах цветных карандашей белые всегда остаются нетронутыми. Красный, синий, зелёный и чёрный стремительно сокращаются в размерах, у белых же едва стачивается грифель: так, на пробу, и они моментально отправляются в коробку - уже навсегда. Белые карандаши кладут в наборы для матерей - невидимые чернила. Она тоже мать. У неё двое сыновей, у Маргарет. Близнецы. Ещё у Маргарет муж, который её бьёт, и синяки на запястьях. Когда они впервые встретились - на детской площадке - Маргарет подумала, что Харпер старшая сестра собственной дочери. Уж больно молодая; у Маргарет, разумеется, всё приемлемо с возрастом. Никто не перепутает. Если она - Харпер - Сильвия, то Маргарет - Ася Вевилл. Она похожа на Асю Вевилл. Она красивая, как Ася Вевилл, и притягательная - в смысле, сексапильная. В смысле, есть в ней что-то, что есть и в Алексе Бруке - какой-то внутренний огонь, ленивое тление. Люди это чувствуют и люди тянутся. Люди хотят этим обладать, люди хотят тоже гореть, люди хотят согреться. Это нормально, это естественно. Она жалкая, как Ася Вевилл, потому что она завидовала Харпер - Харпер это видела. Было бы чему завидовать. Она, например, завидовала Маргарет, потому что Маргарет её - Харпер - муж уделял больше внимания, чем ей самой. Он с ней спал, в смысле - она с самого начала заподозрила. Она сама виновата, она думает: сама их познакомила. Приглашала в гости. Оставляла с ней Уоллис - спал ли он с ней, пока она сидела с Уоллис, пока Харпер убегала из дома. Как правило, под выдуманным предлогом - чтобы не сдали нервы. И что, он приходил, может быть, взглянуть на дочь, забрать её домой, и пока она спала, и пока мальчики Маргарет играли в своей комнате наверху, Маргарет, вероятно, предлагала ему выпить чашку кофе. Или просто выпить. Она думает о кухне Маргарет: много дерева, столешницы из искусственного камня. Никаких, естественно, салфеток. Побег бамбука в винной бутылке на подоконнике - зелёная спираль на фоне заснеженного двора. На окнах жалюзи - очень ловко придумано. И стол. И длинное тело Маргарет на столе, бесконечные её стройные ноги вокруг талии её мужа. Рассыпанная соль на полу, его напряжённая спина в красных полосах - она видела эти полосы дома, когда он переодевался. Сначала совсем свежие, вспухшие, розовые, и в течение нескольких дней постепенно растворяющиеся. У неё, у Маргарет, ногти как стилеты - и как не ранила детей. У неё, у Маргарет, кожа смуглее, чем у Харпер, поэтому растяжки лучше видно. Трогал ли он её растяжки. И грудь у неё больше, чем у Харпер - она видела летом. Маргарет иногда загорала топлесс: ложилась на самое ярко освещённое место на заднем дворе, прикрыв соски, потому что её бабка умерла от рака груди, но она "не может отказать себе в солнце". Харпер перетаскивала свой шезлонг в тень, потому что на солнце от книжных страниц слишком устают глаза даже в тёмных очках - да и некомфортно в них читать. Она думает о Маргарет на обеденном столе и о, скажем, соске Маргарет у него во рту. Она думает: они тихо себя вели. Конечно. Она думает о пальцах Маргарет у него во рту и о бледных следах от его пальцев на её боку. Может быть, Том догадывался и ревновал. Может быть, ей было мало одного Тома. Может быть, она была влюблена в Алекса Брука. Может быть, - она тогда думала, - ему нравятся такие женщины, как Ася Вевилл, то есть как Маргарет. Яркие. Не такие, как Харпер Брук, в девичестве Льюис.
Она думает об этом и издаёт негромкий звук - что-то звериное, отдалённо напоминающее стон. Ему даже трогать её не нужно. И смотреть на неё не нужно. Она выдумщица, как он сказал, бесстыжая - она выдумала всё ещё тогда. Как будто она Маргарет, а он это он. Как будто он с Маргарет и они слишком заняты друг другом и не замечают, что она сама зашла за Уоллис и смотрит на них из дверного проёма. Вуайеристка. Бесстыжая.
Потом она думает об Эшли: она не знает, как выглядит Эшли. Она думает: он, наверное, довольно изящный, но не карикатурно манерный. Алекс Брук не любит вранья и пошлости. Она думает о том, какой у Эшли рот: обветренный или ухоженный. Она думает о комбинезонах с пуговицами и о пыльных углах библиотеки - о библиотеках она знает всё, конечно. И об отделах с самыми сложными и скучными книгами. С многолетними подшивками периодики. Вряд ли библиотека коррекционного центра слишком отличается от университетской: разве что попроще, победнее, поаскетичнее. Собранная, наверное, из случайных книг, оставленных заключёнными. И, наверное, из пожертвований. Она думает о жидком мыле, о слишком ярком, как лампы дневного света, казённом химическом запахе. Яблочное, лимонное, клубничное. Ему нравится яблочный гель для душа - значит, яблочное. Она думает о его члене в чужом рту. И о чужих руках - мужских. Пальцы, наверное, немного загрубевшие, суховатые, как у него самого. Не такие, как у неё - наверное, и ощущения другие. Она думает о ночных встречах тайком в душе и в подсобках - и днём как ни в чём не бывало. Не так уж и много отличий, вероятно. Нравилось ли ему - Алексу. Нравился ли ему этот Эшли, в смысле, или это было вынужденным. Она знает, что подобные практики - обычное дело в закрытых учреждениях. Тюрьмы, армия, интернаты. Может быть, Эшли был в него влюблён.
Кто ещё был в него влюблён.
Кто ещё отбирал его у неё - присваивал себе хоть на полчаса где-нибудь в баре. Она в курсе, как это происходит. На него невозможно не смотреть и не хотеть его невозможно. Это данность: в любом помещении, где он оказывается, все взгляды моментально обращаются на него. Все грязные мысли тянутся к нему - он, само собой, не против. Такой он человек, вероятно.
Алекс Брук больше всего на свете ценит честность и справедливость.
Она очень внимательно слушает. Очень внимательно смотрит - он смотрит мимо.
- Ладно, - отпускает его и мягко отстраняется. Поднимается и спокойным будничным жестом стягивает с себя бельё, приспускает его джинсы - нет времени раздеваться, собирает одной рукой юбку у талии и аккуратно на него садится. Не спеша. Замирает, тихо вздохнув, и смотрит на него. - Посмотри на меня, - поворачивает его лицо к себе за подбородок. Размахивается и отвешивает ему две симметричные пощёчины - не сильные, вероятно, даже почти не болезненные. Чтобы знал, что она слушала. Может быть, он фантазировал о них, пока она его трогала. И вообще когда был с ней. Это как листать альбом с фотографиями - она в курсе, у неё тоже есть такой, по странице на человека. Только последние даты в нём давние. Зарисовки на полях белым цветным карандашом, невидимыми чернилами. - Ты специально, - задумчиво говорит Харпер, - я допускала это, потому что думала, что я тебе не нужна, и ты... терпишь этот брак, а ты специально не скрывался. Тебя это заводит, Алекс Брук? Расскажи мне про Эмили, - ставит ладони у его щёк. Скоро живот будет мешать - жаль, ей всегда нравилось быть сверху. Наверное, это как-то связано с задними сиденьями машин. Нетерпеливо качает бедром и снова тихо вздыхает. В ней горячо. - Давай, рассказывай. И смотри на меня. Я слушаю.

0


Вы здесь » inside » кинозал » you said the anger would come back just as the love did


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC