Добро пожаловать!

Мы рады приветствовать Вас в Лейк Шоре! На календаре май 2018 года. Тип игры - эпизодический. Рейтинг NC-17(NC-21).


INSIDE: путеводитель!
БЮРО ИНФОРМАТОРОВ
Справочное бюро: семейное!

О, счастливчик!

Сайд - это место, по которому я успел соскучиться всего лишь за неделю отсутствия. Это милая моя Ромашка, дорогая сердце бывшая женушка, трепетная и везде успевающая Грейс, а так же нечто, что храниться глубже. Это и атмосфера, которая присутствует здесь круглосуточно. Заходи в любое время, прекрасное утро от первой леди, на пары и учебу с Лили, а вечером успевай только в темы флуда заглядывать. И даже если опоздал, обязательно найдётся кто-нибудь блукающий, как и ты, ночью у холодильника или игровой. Потому что Сайде - это дом. Сайд - это семья. Спасибо вам!

inside

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » inside » кинозал » mrs. DuBois


mrs. DuBois

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://78.media.tumblr.com/07b867917dd64a7b35d681365162bd8a/tumblr_mfmjy2snF71s1q39io1_500.jpg
meets mr. Kowalski
8/6/18  |  дома |  Бруки

...Now just remember what Huey Long said — that every man's a king — and I'm the king around here, and don't you forget it

+2

2

Ролевая модель - Марлон Брандо. Искры из глаз. Майка прикипает к телу.
- Мне кажется, сломал, - он аккуратно, с тщательностью терапевта прощупывает свою переносицу. Промакивает лоб влажным полотенцем. Ривера наклоняется, уперев руки в колени, и пялится очень внимательно.
Потом выносит вердикт. - Да брось, - и сплевывает на землю. Копается в карманах. - Даже крови нет. Будешь?
Он значительно повеселел, Ривера. Кого не радует хорошая беззлобная драка.
- Блядь, ну если немного, - он вздыхает и пододвигает ближе летний стол. Ривера мелко выворачивает пакетик на столешницу, криво делит на дорожки пропускной карточкой какого-то университета. Порошок липнет к пластику. Попадаются крупные крошки, похожие на сахарные леденцы - он задумчиво равняет их пальцем. - Ты учился в университете?
- Все учились, - он передает Бруку купюру, Брук рассеянно крутит ее в пальцах.
- Я не учился, - подумав, замечает он. Нагибается к столу, прижав волосы к голове.
- Я тоже не учился, - Ривера нагибается соответственно. Резко выпрямляется, шумно вдыхает носом и от переизбытка чувств бьет по столу ладонью. - Как там красотка?
- Двигатель остался, - он прикрывает глаза и откидывается на пластиковую спинку стула. Недолго покачивается взад-вперед. Пружинит. Смешное чувство. - Сам справлюсь. Там дел минут на двадцать.
Хорошая беззлобная драка. Или кокаин. Кого не радует кокаин.
Бонита, проходя мимо, бросает в их сторону долгий недовольный взгляд. Он салютует ей пустой кружкой из-под кофе, она в ответ неохотно перебирает пальчиками. Он что-то умудрился сделать, но пока не понял, что конкретно, а она дуется уже неделю. Он припарковал красотку в ангаре тогда, утром, и она подлетела к нему и со всего размаху залепила ему недурную пощечину - так, что аж в ушах зазвенело. Он спросил, за что. Она сделала такое лицо, как будто он порекомендовал ей скорее получить грин-карту. Он не рекомендовал, конечно. Он же не дебил. У него нет времени быть дебилом. У него просто дохуя дел - такая неделя, интересная. Очень плотный график.
Он управляется с двигателем за полтора часа и встает в углу ангара, обозревая разложенный на тряпках бардак. Поршень к поршню, цилиндр к цилиндру: такой своеобразный постструктуралистский акт изучения самого понятия "красоты", "скорости" и "неуместности" одновременно - это и правда была очень красивая машина. Половину Хьюберт утопит в ближайшем болоте, половину можно, в принципе, перепродать. Его руки по локоть в масле. В пыли и грязи. На майке остался жирный черный штрих. Он чрезвычайно представителен, его ролевая модель - Марлон Брандо. Он чувствует себя хорошо. Он чувствует себя, возможно, прекрасно, абсолютно отдавая себе в том отчет: в этом прелесть волшебных пакетиков Пабло Риверы. Ты просто отвоевываешь себе то, что принадлежит тебе по праву рождения - уверенность в себе, полноту себя в своем теле, юношескую шустрость мысли, раздражительный, брызжущий по углам энтузиазм. Ты идешь с маленькой победоносной войной на каждого из своих врагов и атакуешь каждый их труп, пока от них не останется даже влажного пятна под простынью в прозекторской. Ты обозреваешь владения; ты владеешь владениями и самим фактом владения чем бы то ни было; владения отдаются тебе покорно, как женщины во Флин-Флоне; он говорил, этот мертвый парень: "тебе все дается легко", - видел бы он его сейчас.
К двум он подъезжает к дому, просовывает голову в дверной проем. Харпер в кухне: ее спина у раковины, влажные голые руки, капли на предплечьях. У него течет по затылку за шиворот майки. Очень жарко. Это первое его лето  в Америке - он мог выдержать это сутки дорогой от Калгари до Сиэтла, но сейчас это реально практически невыносимо. От духоты что-то незначительно плывет в голове. - Харпер, - он спешно отводит ее в сторону, спешно целует в висок. - Иди полежи. Я все сделаю. Все равно руки надо помыть. Иди, иди.
Мазут не отмывается - очень липкий. На нем стынут ровные круглые водные пузыри: Брук смахивает их пальцем, стоя на перекрестке на повороте к Спрингдейлу, и лениво закуривает уже шестую сигарету за двадцать минут пути. Отчего-то все время хочется курить. Хочется упасть в Морейн плашмя и лежать, пока тело не напитается льдом. Хочется выпить очень холодного пива и при этом не опьянеть. Хочется снегопада. Хочется перестать потеть. Хочется оторвать с себя бинт вместе со швом - сегодня он ноет особенно противно, как будто тоже нанюхался какого-то дерьма и впал в прострацию. Хочется на сцену. Отыграть концерт за какого-нибудь Рики Уилсона. Или за какого-нибудь Лори Винсента. Пробежать шестьдесят километров. Поучаствовать в какой-нибудь научной конференции. Снять классный документальный фильм с собой в главных ролях. Построить для Уоллис город. Или хотя бы замок. Опять подарить Харпер ебаную оранжерею. Еще сорок пар туфель. И восемьдесят три пальто. Пронести ее через весь штат на руках. Сочинить ей песню. Сделать ей столько детей, сколько она хочет. За нее их выносить, чтобы она больше никогда в жизни ничего не боялась. Распять себя у нее под окнами. Планомерно разобрать весь дом на запчасти, как тот двигатель, и перемешать их между собой, чтобы она пришла попросить помощи. Обыкновенно он пребывает в тупом, стылом, уже даже привычном и оттого бескровном отчаянии, похожем на хроническую болезнь, от которой уже порядком заебался страдать, и теперь только терпишь. Оно никуда не делось - просто прибавилось немного сил. Немного наглости и немного решимости. Решительности. Способности решать. На прошлой неделе он забрал у Ника перкосет. Ну, что сказать. Теперь он просто непобедим, вот и все. И это определяет только он. Не Питер Брук, и не его депрессивный братец - он сам. Это немного похоже на свободу, как похожи на свободу ночная прогулка в Брандоне или тридцать один цент в час в пошивочном цеху. Подо всем этим он совершенно не знает, что ему делать. Совершенно не знает. Надо всем этим ничего не видно - ровный, сочный, грязный и живой фасад. Не хватает только брызг шампанского. 
- Я в первый раз в жизни вижу человека, Алекс, который может так ровно забивать гвозди, - Уолтер опрокидывает на него ведро с водой; он отряхивается, как собака, сплевывает в газон, пятерней забирает волосы назад и утирает глаза предплечьем, щурится, пытаясь стряхнуть с ресниц капли. Время к семи - они работали полдня, он изъявил желание не размениваться на мелочи и вместо ремонта крыши просто отгрохать рядом нормальный сарай, а этот снести, но Уолтер этой идеей не вдохновился. Симпатичного вишневого цвета черепица лежит шов к шву: пазлы - это реально занимательно, если ты предварительно пустил по ноздре. Жалко, что Молли не знала - может, тогда его никто тупым бы и не считал. - Откуда этот талант?
- У меня была практика, - пожимает плечами он и подходит ближе, все еще смахивая с рук воду. Задумчиво ковыряет пальцем стену сарая. - Бывший муж матери одного моего друга однажды при разделе имущества забрал вместе с диваном и телевизором всю ебаную кровлю. Слушай, Уолтер, может, пока я здесь, перешьем стены? У тебя есть лишние доски? Я пока не устал. А ты? Если ты устал, я все сделаю сам. Это не из-за Уоллис, просто так. Честное слово.
Это не из-за Уоллис, хотя, если говорить начистоту, все в этом мире так или иначе происходит из-за Уоллис. Свадьбы и похороны, дома, сараи и дайнеры с липкими полами, пожары и пожарища, цельные вишни и пустые банки, ссоры, примирения и прочая житейская белиберда. У него на руках мозоли. Майка стала серой. Позавчера она навернулась в канаву - предприняла попытку зареветь, но тут же успокоилась, как только увидела разбитую коленку. Фетишизм, граничащий с патологией - ему нравится. Энциклопедия ног между делом полнится фотографиями: он смотрит на ее щиколотки и испытывает какое-то мерзкое, унизительное в себе чувство, как будто подглядел в чужое письмо. Как будто случайно подслушал разговор о собственном убийстве. Он отправляет ей в ответ глубокомысленное многоточие, продолженное в бесконечности для знаменования собственной очарованности, зачем-то оглядывается на Уолтера, снова бросает беглый взгляд на фотографию и жмет "удалить". - Слушай, Уолтер, тебе нужна эта земля? Я могу забрать. Я серьезно. Мне пригодится. Эти канавы становятся травмоопасными.
Они в четыре руки застилают багажник эксплорера полиэтиленовыми пакетами, в четыре руки довольно шустро грузят туда землю. Орудуя лопатой, он рассеянно размышляет. Все закономерно: сначала люди, потом трупы, потом земля. Как-то драматургически завершенно. Руки в мазуте, руки в пыли. Руки в деревянной стружке, руки в грязи. Руки в земле. Кромешно черно под ногтями. Он заглядывает в зеркало дальнего вида и сконфуженно потирает морду - на ней остается темный след. За ним высятся ненастоящие горы. Мертвые сырые терриконы - в салоне пахнет, как в могиле. На поворотах она осыпается и всей массой бьет в заднее стекло. Этой земли хватит на пару трупов. Или на один большой и много, много, много маленьких. Или на целое кладбище домашних животных вместе со всеми хтоническими индейскими духами. Он доезжает, кажется, минут за пять - время все еще бежит очень быстро, - долго пытается припарковаться, чтобы было удобнее разгружать. В кухне горит свет. Она опять чем-то занимается. Он просил ее ничего не делать, но она не может ничего не делать. Он может это понять - если бы он ничего не делал, он свихнулся бы, - он не может этого понять. Это раздражает его в худшей манере из всех возможных. Так мелко и трусливо. Он оглушительно хлопает дверью и вываливается из машины, с пинка распахивает вяло поднимающуюся дверь багажника и тут же берется за лопату. Если эта земля плодородная, она сможет высадить здесь свои лилии. Его лилии. Не его лилии, его лилии. Лилии - могильные цветы. Это неправда. Лилии - это просто цветы. Могильные - в том числе. Его могильные цветы. Какого из них?
А какая разница?
Разве есть разница?
Она все равно сама моет посуду. Сама моет полы, сама готовит еду. Он сказал: не надо. Он сказал: я приеду и сделаю все сам. Это называется "тактический проигрыш". Это называется "фактический проигрыш". Он похудел, что ли. Или это масло - кольцо опасно скользит по пальцу. Как бы не проебать.
Канава медленно заполняется землей.

Отредактировано Alex Brooke (Сб, 12 Май 2018 02:33:59)

+2

3

Классическая общая тетрадь с обложкой под мрамор: восемьдесят листов, снаружи как белый шум в телевизоре, аккуратное белое окошко для заголовка, - она поставила там начальную дату "05/31/2018" и всё, потому что и так понятно, кому она принадлежит. Шесть долларов двадцать пять центов на первой автозаправке между Балтимором и Одентоном. Новый дневник Харпер Брук - предыдущая чёрная тетрадь лежит в ящике её нового письменного стола - старого письменного стола, который они купили на барахолке на прошлой неделе. В этом доме всё старое и в меру обшарпанное. Так ей больше нравится. Так ей спокойнее. Элис Льюис, как известно, могла заменить всю обивку на мебели в гостиной из-за единственного кофейного пятна на подлокотнике кресла. Харпер Брук трогала руками каждое пятно и каждую царапину, когда наводила порядок в своём доме.
Пока её письменный стол стоит в спальне, но потом они перенесут его на чердак. Ей так хочется.
Это не важно, впрочем.
Новый дневник Харпер Брук:
голубое сеткой
бежевое кружевом
молочное гладкое
прозрачный комплект с вышивкой
лавандовое с чёрным бархатом
Новое бельё Харпер Брук - тонкое, мягкое: никаких косточек, никакого непробиваемого поролона. На ней голубое сеткой - в тон туфлям. Ему, наверное, должно понравиться. Голубое сеткой скромно спрятано под полупрозрачным сливочным льном: здесь очень жарко летом. У неё даже слегка загорели колени и плечи, потому что её больше никто не заставляет прятаться от солнца.
Утром ей позвонила Бланка - он, наверное, дал номер. Она долго смотрела на незнакомый номер на дисплее и колебалась, потом всё-таки ответила с тем, что если голос будет мужским - одним, определённым мужским, немедленно сбросить. Сообщений с незнакомых номеров, правда, не было уже неделю. Никто, судя по всему, не приезжал, пока её не было дома. Это хорошо. И никаких цветов у порога. Это хорошо.
- Привет, - голос женский, бодрый. Смутно знакомый.
- Привет, - осторожно отзывается Харпер.
- Это Бланка, - говорит голос.
- О, - говорит Харпер.
- Мне скучно одной ходить по магазинам, - сообщает Бланка. - Не хочешь составить компанию?
- Ладно, - говорит Харпер после короткой паузы. - Я возьму Уоллис, если ты не против. Мне не с кем её оставить.
- На это я и рассчитывала, - смех у Бланки звонкий, дробный. Похож на бег. - Заеду за вами через полчаса.
Бланка сказала: сегодня ты выглядишь гораздо лучше, Харпер. Хорошо провели время? Ещё Бланка сказала: с прошедшим днём рождения, Уоллис, что тебе подарить, чика? Уоллис пожелала зонт. Красного цвета, естественно. Ещё Бланка сказала: нужно баловать себя, Харпер, - и тряхнула пакетами с покупками. У Бланки длинные гладкие чёрные волосы - Уоллис никак не могла от них оторваться. Бланка, как водится, много чего сказала. Она была зачата в Мексике, но родилась уже здесь, в Вашингтоне - стопроцентная американка, - сверкает голливудской улыбкой. Рот у Бланки ярко накрашен. Босоножки на высоких шпильках и длинные заострённые ногти, выкрашенные в коралловый цвет. Харпер примерила в магазине похожие босоножки, сфотографировала и отправила мужу, но брать не стала. Смуглые скулы Бланки сияют древним ацтекским золотом. От блузки едва не отлетают пуговицы - шорты едва не трескаются на бёдрах. У меня никогда не было брюк, - сообщила Харпер и Бланка округлила глаза и через двадцать минут Харпер получила свои первые в жизни джинсы - тёмно-голубые с искусственными потёртостями, свободные, с высокой талией: самое удобное из того, что Бланка заставила её примерить. Странная одежда, странный день. В последний раз она куда-то ходила с Эмили больше года назад. Потом стало не до подруг и не до магазинов.
Напоследок Бланка сказала: я обещала не рассказывать, но присматривай за мужем. Уоллис, ты будешь вишнёвое или шоколадное? Не хочу тебя обидеть, ты нормальная, но он пошёл по дурному пути и тянет за собой Пабло. Это его личное дело, конечно, и я не знаю, что у вас там происходит, но я не намерена таскать мужа по рехабам, так и знай. Всего должно быть в меру. Вишнёвое, пожалуйста - сдачу оставь. Держи, не урони. По каким рехабам, - спросила Харпер. Неужели ты не видишь, - дёрнула плечом Бланка и замолчала до самого Одентона. Встретимся на следующей неделе?
Она не видит. Что она должна видеть.
Всё хорошо, - думает Харпер, пока купает и укладывает спать уставшую за день дочь. Уже больше недели всё хорошо, - пока отстирывает вишнёвые и шоколадные разводы от футболки. Она снова может вставать с кровати по утрам. Может заботиться о нём и о Уоллис. Она чувствует себя нормально. Какое-то место в животе онемело - застыло под холодной водой залива, вероятно, но в целом всё нормально. Пройдёт со временем. По крайней мере, к ней вернулась нормальная чувствительность. В голову вернулись мысли. Она ест сама, принимает душ сама, одевается сама. Он много времени проводит с ней - ей это нравится. Она много его трогает: по утрам, в полусне первым делом находит его в одеяльных складках, если объятия во сне вдруг разомкнулись. Ночи очень душные, окно открыто. Одеяло - формальность, так, на всякий случай. Он укутывает ей ноги, она целует его плечо. Он говорит: спи, - она стягивает влажное от пота бельё. С себя, с него. Потом ленивый душ и завтрак. Потом он уходит на работу и она засыпает ещё ненадолго. Потом занимается домашними делами - его это почему-то расстраивает. Это она видит, поэтому иногда оставляет несколько чашек в мойке специально для него. Он приезжает домой в обед: она смотрит, как он ест. Он говорит, что она ест недостаточно, но сам едва притрагивается к тарелке. Потом он идёт в душ: жарко. Потом она обрабатывает его шов, заклеивает свежим пластырем повязку и в очередной раз робко предлагает съездить к Нику, чтобы он посмотрел. Он говорит, что чувствует себя нормально. Потом она, если ещё есть немного времени, тянет его за руку в спальню. Потом снова душ и снова на работу - сегодня он уехал к Уолтеру и, похоже, работы оказалось больше, чем он думал. Его долго нет. Пока он работает, она работает тоже - она много пишет. То, что ей заказали, и ещё немного для себя. Она написала уже три главы и пригоршню робких стихотворений. Привела в относительный порядок остатки сада - поливает дважды в день. Цветы сворачивают листья от жары. Рыжая собака дремлет в тени и пьёт воду из оставленного для неё ведра на крыльце. Уоллис в одних трусах носится по саду и стала тёмно-золотой, почти как Бланка - а волосы выгорели до белизны. Все коленки и локти ссажены, пара пчелиных укусов, но Уоллис нравится. Потом он возвращается домой - вечером. Она готовит ужины, он убирает со стола. Потом душ и вяло перекурить на крыльце в нарождающейся прохладе: жарко всё равно, но не так невыносимо, как днём. Потом она тянется за поцелуями: по её подсчётам, они не разобрались ещё и с половиной потерянных комплектов ключей. Потом она перейдёт к ключам, которые сама от него прятала. Всё хорошо, - говорит она себе, когда надевает новое бельё после душа. Темнеет, но он ещё не приехал. Всё хорошо - тревога заключается в чуть прыгающем почерке. Прячется в коротком наброске - не стихи, а так. Ей же не придётся снова прятать ключи, правда. Всё же хорошо, они со всем разобрались. Она его любит, он любит её. У них есть дочь. Собственный дом. Даже что-то вроде друзей. Всё хорошо: звук, с которым к дому сворачивает эксплорер, не спутать ни с чем. Она вытирает мокрые руки: успела помыть только пару тарелок.
Всё хорошо.
Она спускается с крыльца, не обуваясь, и со спины обвивает его талию руками. Целует в основание шеи. От него исходит жар, волосы мокрые, мокрое пятно на майке между лопатками. Ей нравится, как он пахнет. Ещё пахнет дождём: пальцы ног зарываются в прохладную влажную землю. Зимой он привёз полную машину цветов, теперь полную машину земли. Хороший запах. Вот бы пошёл настоящий дождь.
- Я скучала, - негромко сообщает Харпер, прижавшись щекой к его плечу. - Ты очень устал? Темно, давай завтра засыплем... как Уолтер? Я тут подумала: давай всё-таки обустроим чердак... ну, потом, не сегодня, конечно. Пойдём в дом. Я, знаешь, кое-что купила... я ужасно соскучилась, Алекс.

Отредактировано Harper Brooke (Вс, 13 Май 2018 16:51:20)

+2

4

Быть персонажем неплохо.
1. Ты бессмертен.
2. Ты чрезвычайно умен.
3. Ты задокументирован до последней буквы и всегда можешь перечитать, что успел наплести за предыдущие страницы, чтобы не путаться в показаниях.
4. Для большей выгодности собственного лица на пленке ты подчинен рамке кадра, ширине объектива, крупности и фокусу. Ты подчинен монтажу: это очень важно. Так писал Пьер Паоло Пазолини (он не читал Пьера Паоло Пазолини, но он знает, что Пьер Паоло Пазолини был мерзкий красный педофил: за это его и размазали как-то чудной душной ночкой по свежевыстиранным римским улочкам). Так он писал: жизнь - это просто бесконечный поток событий. Какое-то безостановочное дерьмо без особенного нарратива, но конец жизни (смерть) ставит все на свои места. Монтаж привносит в нее порядок. Каталогизирует, упорядочивает хаос дикого, слюнявого, некиногеничного человеческого существования. Монтаж режет лишние реплики, монтаж избавляет зрителя от скуки за долгими натужными проходками от локации к локации - от эпохи к эпохе, - от цивилизации к цивилизации - разное бывает кино, - все, что ты уничтожаешь, не испытывает боли (боль не придумана; всего этого не существует), - не испытываешь боли и ты. Быть персонажем неплохо. Прибыль с букв делится пополам: пятьдесят процентов ответственности тебе, пятьдесят процентов ответственности человеку, сидящему за печатной машинкой. Когда-то, года три назад, Элис Льюис попросила его подарить Харпер Брук лошадь. Он подумал: зачем ей, блядь, лошадь, и что самое прескверное, - куда ее, блядь, поставить, - и купил ей печатную машинку. Такую аккуратную дамскую штучку цвета массмаркетовой мяты: механизм вскрыт на лбу, как крылья на голове у Гермеса, чуть мягкие от времени клавиши хранят на себе отпечатки чьих-то мертвых рук. Ее чертовски дорого обслуживать, но в этом есть какая-то романтика - он в курсе, что такое "инструмент с опытом", каков на ощупь гриф, на котором перетянута не одна сотня струн. Он был бы не против, если бы его напечатал этот Гермес. Он был бы не против течь свежими чернилами по странице, отпечатываться самыми похабными словами на ее ладонях. Быть скомканным и выброшенным в корзину для бумаг. Быть вытащенным, расправленным и исчерченным жирным мягким карандашом. Быть снова скомканным и выброшенным, на этот раз - в окно, прямо в лужу, оставшуюся под кленом после вчерашнего вечернего ливня. В паз под крыльцом, где цветет плесень и водятся редкие мыши. В не до конца засыпанную канаву к остальным трупам. Им не больно - ему не больно тоже. Здесь никому не больно: это территория слов. Все не по-настоящему. Все недодумано.
Он загребает лопатой землю и плашмя трамбует ее сверху, помогая себе ногой. Земля плавно осыпается в череп Питера Брука через дыру в его лбу, лезет в его рот вместе с сухими, похожими на комки снятых с расчески волос, мотками желтых от жары сорняков из сада Уолтера. Земля припорашивает длинные нервные девичьи ресницы Итана Хаммела, ложится поверх его нежных синеватых век, как горелая сахарная пудра. Земля липнет к жидкому мясу Элис Льюис, разъевшему до пористости ее кости, путается в истлевших белых прядях, повисает на звеньях тонкой золотой цепочки, оставшейся висеть между позвонков. Земля залегает в складках розовой рубашки Билли, проваливается в его уши, он наступает ботинком на бледную кисть, похожую на огромный усталый цветок, раздраженно пинает в сторону чье-то укутанное в трупные пятна дряблое бедро и зачерпывает еще земли. Краем глаза он видит в углу канавы какое-то пятно несвежего цвета, но старается лишний раз туда не смотреть. На это пятно хватает двух горстей, и оно окончательно пропадает из виду. Семейное кладбище - это, наверное, признак высокой организации быта. Он испытывает к этим трупам странную злобную нежность, как к каким-то немаловажным артефактам прошлого вроде рваного постера или отвалившейся с куртки нашивки. Немного постыдную. Немного тошнотворную. В себе желчную, но совершенно бессовестную. Безвинную. Да, предположим, он пришел в тот дом. И что? Не он же жал на курок. Предположим, он приехал в Арбор Лейк, но ее никто не заставлял говорить ему о грязи. Предположим, он решил искупаться и напугал ее этим настолько, что она пошла за ним в ледяную воду. Но он же не собирался тонуть. Только немного посидеть на дне. Послушать тишину, проветриться прохожим течением. Он, предположим, проставлялся в тот вечер, предположим, он не контролировал своих друзей. Они же не дебилы, чтобы их контролировать. Никто не просил его падать в карьер. Никто. Не было такого требования. Он захотел этого сам. Каждому дается та мера ответственности, которую может выдержать текст. Он - главный герой: с ним происходит всякая хуйня, к нему монтаж максимально щадящ и максимально ласков, как пощечина наотмашь или глубокий заглот. Они - герои второстепенные: они живут без задней мысли, по ним не накрывают тризн и не ставят многостраничных панихид.
Это просто никому не интересно.
Итану, впрочем, он по-человечески сочувствует. Как не в меру перепившему товарищу, как любому мертвому ангелу. Но не сильно. Сильно сочувствовать сложно. Он все-таки трахнул его жену. И, к тому же, показал себя совершенно никудышным спорщиком: от смеха у него тогда немного разошелся шов. Даже и не думал, что так бывает. Она подходит сзади и целует его в шею: он чувствует, как на загривке волосы встают дыбом, как от кожи поднимается пар. - Жарко, - неопределенно отвечает он, не оборачиваясь, и втыкает лопату в землю. Протягивает руки назад. Ощупывает ее плечи, едва касаясь ладонями - чтобы не запачкать, - лезет пальцами под волосы, к затылку, и откидывает голову ей на плечо. Спокойно осматривает ее лицо. Снизу - интересный ракурс. Тут же выявляет любую асимметрию. Наскоро мастерит из любого света контражур. - У тебя мокрые руки, Харпер, - он отхватил бы от этих рук кусок. Он уложил бы их к себе на живот и одеревенел, как свинина в морозильной камере Нестерса. Он устал? Он не устал. Его хватит еще на двадцать сараев. На канаву глубиной с Марианскую впадину, на целый геноцид какой-нибудь не сильно населенной страны. Новой Зеландии, скажем. Он не устал. Под ее щекой в нем пульсирует вся тупая тяжелая жара, которой успел до заката разродиться сегодняшний день, вся огненная желчь, которая скопилась за день у шва, спящего под бинтом. Немного ярости, немного похоти. Немного любви - в соответственных пропорциях. Немного страха, - он сплевывает поверх земли и безо всякого выражения с пару секунд пялится в небо, скучающе приспустив веки. Вроде как раздумывает. Вроде как раздумывать не о чем. Целый здоровенный космос. Надо же было так придумать. - Целый здоровенный космос, надо же было так придумать, - озадаченно тянет он, засунув в рот сигарету. Недолго возится с зажигалкой. Закусывает фильтр краем рта, поворачивается и рывком закидывает жену к себе на плечо, крепко придерживая за бедра. Платье мнется, на белом - грязные следы от его рук. - Пойдем в дом. Я запрещаю тебе ходить.

+3

5

Она написала о той ночи в ту же ночь - когда купила новую тетрадь, прямо в машине, по пути домой - та машина шла очень мягко и здесь почти такие же хорошие дороги, как в Канаде. Между её коленей была зажата открытая бутылка шампанского - на самом деле ей хватило и пары глотков. Просто хотелось - такой жест. Компактное безумство. Голова и так шла кругом. Пальцы плохо слушались - она потом едва разобрала почерк - но так было правильно. Так было нужно - записать сразу, как есть. Её первые слова после того, как она очнулась: про воду, про ночь, про помаду и кетчуп, про поцелуи. Она писала, потом тянулась и целовала кисть его руки на рычаге переключения передач, или его плечо прямо сквозь рукав рубашки - помада давно стёрлась, - или шею, скулу или ухо. Потом, уже дома, она целовала всё остальное - долго и обстоятельно. Об этом она тоже написала - уже потом, прежним своим твёрдым ровным почерком, после того, как нашептала ему на ухо сочинённое на ходу.
Выздоровление всё-таки постепенный процесс.
Она всё ещё возвращается: сначала она видела ночь, потом она увидела день. Очень яркое солнце в последний день весны - очень нежное. Она стояла на крыльце с тяжёлой похмельной головой - он ещё спал, когда она проснулась. Она отчаянно не хотела спать, но в какой-то момент, кажется, просто провалилась от усталости. Она не стала одеваться: спустилась, пошатываясь, как была. Кто здесь увидит - они живут в лесу. Если увидит дочь, то в этом ничего страшного нет, но утомлённая тремя кусками торта Уоллис уснула ещё в машине и проснулась только ближе к полудню с мелкой диатезной сыпью на запястье. Она - Харпер - стояла неподвижно; сонное солнце вяло поднималось из-за деревьев. Она щурилась на свет. Она протянула руку из тени - робкое рукопожатие. Потом вышла целиком, встала босыми ногами в росу. Такое купание - как в заливе несколько часов назад, только в остатках тумана, в росе, в воздухе и свете. Мелко дрожала. Медленно отогрелась - привыкла. Потрогала удивлённо серебристые листья, мокрые цветочные головы - тоже тяжёлые и сонные. Посидела немного на ступеньках крыльца. Выкурила две подряд, потому что первая закончилась слишком быстро, потому что дрожали руки. Погладила пыльный собачий бок, мягкие уши - по пальцам немедленно прошёлся горячий язык. Выпила холодного молока на кухне - чуть подкисло, но не страшно. Переставила чашки в сушилке. Тихо обошла дом, стёрла пальцем тонкий слой пыли с каминной полки, стёрла пыль с пальца о собственное бедро. погладила олеандровый ствол. Постояла перед зеркалом в прихожей: свет лёг из кухни в гостиную через коридор. Рассеянно причесала волосы - сама. Потрогала темноту под глазами - естественную и от расплывшейся подводки. Привычно провела пальцем прямую линию вниз по шраму на животе - как будто он мог куда-то исчезнуть. Потрогала волосы на лобке и слишком гладкое бедро. Поднялась наверх, поправила одеяло на разметавшейся во сне дочери. Постояла у лестницы на чердак. Вернулась в прозрачную от света спальню - простыню с окна она сорвала ночью, тихо открыла окно, тихо заглянула в шкаф к старым платьям миссис Уолтер, к паре собственных платьев: одно купила, второе сшила сама и так и не обработала низ. Вытащила длинный волос из расчёски. Повесила на спинку кресла вчерашнее чёрное платье - она уронила его аккурат поверх чернильного пятна, которое её муж зимой оставил на полу. Легла обратно в постель и забралась под его руку. Закрыла глаза.
Всё как будто впервые: не то пробуждение, не то перерождение. Возвращение в сознание. Возвращение сил в тело, возвращение веса, полноты, координации. Жизненных соков. Потоков. Возвращение в осознанность: всю эту неделю она старалась не упускать из внимания ни одной минуты. Всё очень важно. Она много чего упустила.
Она всё равно по ним скучает - она носила их в себе полгода. Он так сказал и она тоже себе сказала: когда-нибудь они вернутся. Когда она будет готова. Когда ей больше не будет страшно и больно и грустно об этом думать. Когда она сама решит и он тоже решит, - так будет правильно.
- Ладно, - рассеянно отзывается Харпер откуда-то у его поясницы. Протягивает руку и оглаживает голову и холку увязавшейся следом собаки. Волосы свесились вниз, кровь приливает к щекам. Она до сих пор не очень вернулась в границы собственного тела: до сих пор странно, что у неё есть талия. Днём в магазине она машинально взяла джинсы на три размера больше, чем нужно - Бланке почему-то стало смешно. И правда, наверное, глупо: он легко обхватывает её одной рукой. Откуда-то со стороны вырывается ночной мотылёк и сухо и щекотно мажет крылом по щеке: их здесь полно. Летят к фонарю над дверью и по утрам они с Уоллис аккуратно их собирают и сбрасывают в канаву или прикапывают на клумбе. Это Уоллис так решила. Она их жалеет. Она говорит: они едят твои цветы, мама. Не будут же они просто так лежать, вдруг они замёрзнут. Харпер подгибает колени под его рукой, скрещивает щиколотки: неплохо, что он её несёт. У неё грязные ноги - она сегодня мыла пол. Очень удачно. - Ты хорошо пахнешь, мне нравится... Ты голоден? Я разогрею что-нибудь. Уоллис рано уснула...

+1

6

С недавних пор он начал очень внимательно присматриваться к содержимому дома. К тому, что стоит на полках, к тому, что лежит под кроватью. К шкафам и коробкам, к полостям между оконными рамами, пазам у дверных проемов, к чердаку, сараю, стоящему за домом, к канавам, в конце концов. В них много что можно спрятать. Много кто в них может спрятаться: он думает, возможно, от кокаина и таблеток у него скоропостижно съехал колпак, теперь уже - окончательно. Что за бред, блядь. На уровне ее заказных любовных романов. Он думает, здесь очень странно пахнет, как горячая солома, как сухая рассыпчатая земля. Он думает: она же мыла после завтрака посуду. Откуда в раковине две чашки?
Она босая, в кухне, волосы по плечам, румяные щеки.
Перед ней - спиритическая доска (если Харпер Брук кого-то хочет, она достанет его даже с того света. Это все знают). Она прячет ее под своей стороной матраса. Нет, она каждое утро раскапывает ее из-под своих цветов. Она вытаскивает ее из своего живота, она сжигает ее ночью на крыше, а утром вырезает новую из гробовых досок, которыми выложена дорога к крыльцу.
Она отбивает ему приветы морзянкой: стуком фарфора в раковине, ударами древка швабры об пол, скрипом тряпки о зеркало, звоном закрывающихся окон, шорохом корма в миске, подпрыгиванием крышки на кастрюле с закипающим супом, шелестом воды в ванной. Она щелкает о плечо лямкой лифчика, она шумно оправляет подол, ее каблуки отбивают звонкий ритм по деревянному полу.
О-н-у-е-х-а-л-и-т-а-н-о-т-з-о-в-и-с-ь
У-т-е-б-я-с-и-л-ь-н-о-б-о-л-и-т?
Д-а-й-п-о-ц-е-л-у-ю-т-а-м-г-д-е-б-о-л-ь-н-о
Ему больше не хочется называть ее мормонкой. Просто не поворачивается язык. Во рту сразу начинает как-то мрачно, мелочно, желчно горчить.
Он начал присматриваться к ее телу: эта война проебана заранее, естественно, - ему не переиграть собственную голову, и не переиграть Харпер Брук, в девичестве Льюис, которая с малолетства приучила себя запоминать телефонные номера и всегда носить в своей маленькой дамской сумке флакон духов. Монтаж логичен. Она покупала билеты в Гленбоу, чтобы предъявить их матери, заранее учила программу выставки, чтобы было проще врать, - он ломал руки об письменные столы и до приезда неотложки тыкал в покрасневшие запястья ручкой, чтобы понять, болят они или все-таки не болят. Она садилась в проезжающие мимо тачки, полные ублюдья; в редкие моменты тоски он ловил себя на желании проткнуть складку кожи на своей шее швейной иглой. Ее подруги, зовущие ее в лес, невидимы - перед ним простираются целые долины измятых окурками собственных рук. Он думал: оно заживет и пропадет. Оно не пропадает. Шрам на ее шее нежен, розов, как будто она случайно надавила туда пальцем - если нужно, его можно замазать тональником или просто выключить свет. Шрам на его шее бугрится, как будто кто-то плюнул в него серной кислотой: он похож на размазанную по коже жвачку, на кусок старого пыльного гуммоза.
Если ей будет нужно, никто ничего не узнает.
Чтобы им было проще встречаться, ему пришлось придумать очень хитрый план. Она, естественно, помогла, - он не слишком умен, Итан Хаммел. Это ясно по его лицу.
Что может быть надежнее мертвеца?
Т-ы-п-р-о-ч-е-л-т-у-к-н-и-г-у-к-о-т-о-р-у-ю-я-т-е-б-е-п-о-с-о-в-е-т-о-в-а-л-а?
В-о-з-ь-м-и-е-е-в-з-а-г-р-о-б-н-о-й-б-и-б-л-и-о-т-е-к-е
О-н-с-о-в-с-е-м-н-е-ч-и-т-а-е-т-к-н-и-г
М-н-е-т-а-к-т-р-у-д-н-о-д-е-л-а-т-ь-в-и-д-ч-т-о-м-н-е-с-н-и-м-н-е-с-к-у-ч-н-о
П-е-р-е-д-а-в-а-й-п-р-и-в-е-т-н-а-ш-и-м-д-е-т-я-м
Н-а-ш-и-м-и-т-а-н
К-а-к-а-я-р-а-з-н-и-ц-а-к-т-о-о-т-е-ц
Г-л-а-в-н-о-е-к-т-о-в-о-с-п-и-т-а-л
От бессилия он объявляет диктат.
Он полон нищенской, тупой, постыдной злости человека, который схватил в ебало и не сумел ответить. Человека, который убил другого человека, и это ни к чему не привело. Все тупо, закономерно и гадко. Он полон злости человека, который пытается не замечать, что на нем прохудились последние ботинки. Злости человека, который не может заплатить за свой обед, злости человека, который влюблен и никому об этом не сказал. Он ищет способа избавиться от этой злости - она болит погано, как пульпит, - и пока не находит. Только мелочные предъявы, ежедневное жалкое инспектирование тумбочек и выдвижных ящиков, нервная слежка за утренними, дневными, вечерними окнами. Он себе омерзителен. Он себе грязен. Он грязен по факту - платье в разводах, пятно на лодыжке. Он пинает дверь и вносит жену в прихожую, замирает на пороге, задирает подол ее платья и кусает ее за ягодицу. - Я - нет... уже не голоден, - отзывается он, хищно поведя носом. Может быть, Ривера приложил его сегодня так крепко, что у него начались обонятельные галлюцинации. Может быть, стоит пореже пускать по ноздре. Может быть, она реально пекла солому. Случайно положила в духовку шляпу вместо пирога. Откуда эта шляпа? Это его шляпа. Это шляпа мертвого человека, человека, который увел у него жену. И дочь. Жену и дочь - время от времени Уоллис смотрит на него как-то странно. Она стала реже бить его по лицу. Она брезгует. Или она выросла. Может быть, она реально сыпала на пол землю. Для своих ведьминских ритуалов. Земля снаружи дома, земля внутри дома, - стоило завалить ее еще в той канаве. Если бы она разрешила. Здесь ничего не делается без ее разрешения. Это как-то неправильно, это недемократично. Это ее дом, но он тоже здесь живет. Он тоже пока что спит в ее постели. Он тоже пока что платит за свет и воду. Его заебали мертвецы. Сколько можно водить в дом трупы. Сколько можно. Что в них такого, в этих мертвецах. Чем он хуже этих мертвецов. Почему ей всегда интереснее с мертвецами. Ее книги, ее мормоны. Почему так. Почему? Она мыла пол с утра. Все было чисто, зачем постоянно мыть? - Чем ты сегодня занималась?
Он укладывает ее на стол, спихнув локтем сахарницу, и наваливается сверху, упираясь ладонями по обе стороны от ее лица. Недолго смотрит, выдыхая дым краем рта в сторону. Пепел падает в ее волосы, опасно скользнув по скуле, - он тянется пальцем, утирает серый след. - Харпер... слушай, - какой-то стрекот. Он оборачивается к открытой двери, приоткрыв рот - сигарета прилипла к нижней губе. Замирает, прислушиваясь: мотылек бьется об фонарь.
О-н-п-р-и-ш-е-л-д-о-м-о-й
Д-о-з-а-в-т-р-а-и-т-ан
Ц-е-л-у-ю
С-к-у-ч-а-ю
Л-ю-б-л-ю
Он поворачивается обратно. Снова нежно оглаживает ее скулу. - Скажи мне... здесь кто-то был?

+1

7

Сахарница с грохотом падает на пол и кометой закатывается под стол - белый сахарный хвост. Кажется, отвалилась ручка. От старого сервиза миссис Уолтер с каждым днём остаётся всё меньше предметов. Она едва успела привыкнуть к тем чашкам, которые он купил вместо разбитых - там, в Канаде, в Брентвуде у неё было три одинаковых сервиза: моррисовы розы, тонкая золотая кайма. Один подарили её родители, два других она тайком купила сама. К третьей годовщине свадьбы посуды едва набиралось на один. Через пару дней после годовщины они добили остатки и уехали. Когда в этом доме закончится посуда, им тоже придётся уехать? Она рассеянно думает: нужно купить пару запасных сервизов. Потому что ей нравится этот дом. Этот дом их, кажется, тоже принял.
Харпер ложится затылком на столешницу и прикрывает глаза. Обнимает бока мужа коленями - для опоры. Обвивает его шею руками.
Она чувствует себя странно.
Это продолжается всю неделю - наверное, так происходит выздоровление. Возможно, - так ей сказали ещё тогда, в больнице, - возможно, это потому что она пережила большое потрясение. И её тело, и её голова, - как будто она другой человек. Не совсем та Харпер Брук, в девичестве Льюис, которая была раньше. Другая Харпер Брук - давно безо всякого девичества. Возникла на ровном месте после провала. Она ведёт себя по-другому. Так ей кажется. Может быть, она выпила в тот раз так много, что не протрезвела до сих пор. Она много разговаривает - по сравнению с тем, что было раньше. Она постоянно трогает Алекса Брука - если можно больше, чем раньше. Что-то невротическое - или как будто выпила слишком много кофе. Даже руки немного дрожат. Напряжение, тревога, жажда внимания. Может, она чем-то заразилась от Итана Хаммела: она старается вымарать его из памяти, как будто ничего и не было. Чтобы ничего не напоминало: она выбросила его шляпу тайком от Уоллис, выбросила корзину, в которой он принёс цветы. Его номер она заблокировала ещё тогда, после того, как Алекс ушёл из больницы. Она тщательно отмыла кухню - особенно холодильник и столешницу. На всякий случай перемыла все стаканы. И садовые инструменты - кто вообще моет садовые инструменты. Он - не Итан, Алекс - кажется, простил её. Кажется.
Эта мысль вечно царапает край её сознания и она думает: как бы он - Алекс - не решил, что она перед ним заискивает. Может, она и правда заискивает. Всё пытается что-то доказать. Вина никуда, само собой, не делась - поднимается тяжёлой волной откуда-то из-под рёбер и душит. Приступами. Она глубоко вздыхает и топит вину в заливе. Прячет между страницами книг, закрашивает чернилами. Перекладывает вину новыми комплектами белья в комоде. Кипятит в воде, в хлорке, в молоке. Вытряхивает в мусорный бак вместе с окурками из пепельниц. Закапывает в землю. Скармливает собаке. Она думает: это сделала другая Харпер, а с ней - с новой Харпер, значит, всё должно быть в порядке. Зачем другая Харпер это сделала, она так и не поняла. Она могла его оттолкнуть и больше никогда не приезжать. Она его даже не хотела. Она хотела, но не его. И хочет до сих пор, само собой, и прямо сейчас. Она предательница - та Харпер Брук. Она бы вырезала это из себя, если бы могла: её дети вышли из неё, а вина осталась. Что ещё сделать, чтобы он знал, что она хорошая. Она, естественно, недостойная, но что ещё сделать, чтобы он позволил ей оставаться рядом. Чтобы больше не уходил. Он обещал не уходить. Она, естественно, не заслуживает любви - он, вероятнее всего, остался с ней из-за дочери. Ну да, из-за дочери: она не могла даже о себе позаботиться, не то что о ребёнке. Она потеряла детей. О господи. Они же уже говорили об этом. Она давит, давит, давит в себе беспокойство. Если бы он её разлюбил, он вёл бы себя по-другому. Ему не всё равно. Конечно, он её ещё любит. Просто ей хочется быть для него хорошей. Заслуживать. Вот и всё. Тогда ей будет легче дышать. Вот и всё. Наверное, прошло ещё слишком мало времени. Вот и всё. Это пройдёт. Это пройдёт. Только бы он не подумал ничего дурного. Она же ему не врёт. Откуда тогда такое мерзкое липкое чувство на ладонях и на языке. Себе она тоже не врёт.
Она глубоко вздыхает. Опускает веки. Поднимает веки и заглядывает ему в глаза.
Глаза у него странные - совсем чёрные. Горячие.
Она чувствует себя странно.
- Бланка приезжала, подождала немного в доме, пока я собирала Уолл - пришлось её мыть, потому что она всё утро копалась в земле, - говорит Харпер. Аккуратно вынимает из его рта сигарету, затягивается и возвращает её на место, выдыхая дым в сторону. От никотина слегка кружится голова, но это ничего - она всё равно лежит. Это успокаивает. Всё хорошо, он дома - с ней. Совсем с ней. Она совсем с ним: она сосредоточена на нём. Сконцентрирована. Всё хорошо. И с ним тоже всё хорошо, только, наверное, немного устал, потому что целый день работал на жаре. - Ей было скучно одной ходить по магазинам и мы с Уолл составили ей компанию... я кое-что купила, - она приподнимает угол рта в спокойной полуулыбке, цепляет пальцами и собирает подол платья у талии. Бельё бледно-голубое, но платье такое тонкое, что ткань просвечивает. Она бы не рискнула выйти в нём город, не накинув что-нибудь сверху, но дома можно. Очень жарко. Она поворачивает лицо и коротко целует его ладонь: пепел едва тёплый. Пепел, который они вместе развеяли над заливом, тоже, кажется, был немного тёплым - или ей показалось, потому что она была пьяна. - Я подумала, что тебе понравится. Тебе нравится? И ещё разное... красивое, я потом покажу. Она выбрала для меня джинсы - такая странная одежда... только мне не с чем их носить, можно будет одолжить у тебя какую-нибудь футболку? Я потом куплю что-нибудь и верну, просто не подумала сегодня. Ещё я немного писала, закончила главу для работы и вообще... ну, стихи... и полила цветы. Сходила в душ. И всё, кажется. Ничем особенным не занималась, милый. Ждала, когда ты вернёшься.

+1

8

- Мне? - он рассеянно ведет костяшками пальцев по золотому канту. - Мне нравится. Ты ходила в этом по городу?
В цвет туфель, конечно.
Недавно ему приснился сон.
Ему постоянно снятся:
1. Собаки.
2. Поездки за рулем сломанных автомобилей.
3. Торговые центры.
4. Лифты, падающие в шахту с одиннадцатого этажа.
5. Рушащиеся под ногами лестницы.
6. Копы.
7. Мертвая Харпер Брук.
8. Уоллис Брук, которую он роняет в шахту лифта, лестничный пролет, вертикальную анфиладу между этажами торгового центра, в собачью пасть, в могилу, в слив для крови на полу прозекторской, под полицейскую машину, в наручники, на скамью подсудимых вроде той, которая была в славном городе Томпсон, и она плачет, и плачет, и плачет, и от слез разбухает дерево скамейки, и вздувается лакированный ровный пол, и скоропостижно мертвически толстеет старая потная судья, самая худшая, самая невыносимая, самая постыдная хуйня на планете - это когда за твой поступок несет наказание кто-то левый. Самая мерзкая хуйня на свете - это благородное самопожертвование. Это судебные ошибки, это чья-то уязвленная, выпестованная поколениями ответственность, все правые и левые щеки, все кресты и все голгофы. Он никого не просил умирать за его грехи. Это всучили ему насильно, по факту, как рекламу в почтовый ящик или бесплатную уборку в мотелях. Он в состоянии умереть за все сам. Любая помощь здесь бессовестно унизительна. Смертная казнь - это неморально? Неморально - это помилование после десяти лет ожидания, неморально - это пересмотр дела, неморально - это на паперти вместе с мелочью и помятой пятеркой спихивать в подставленные шляпы мусор, жвачку и чеки, а потом сиять своим отполированным еблом на весь Даунтаун. Постоянное жонглирование общемировой жертвенностью имеет обыкновение сбивать с толку. Все путается: кто прав, а кто не прав. Это очень важно: знать, кто прав, а кто не прав. Особенно - когда ты не старше четырнадцати.
Дело в том, что он потерялся.
Он шел с руками за спиной, привычно, как будто вышел из тюрьмы только вчера, мимо этих лифтов, этих анфилад и этих проемов, какой-то веселый цветной парень пихал ему в лицо затхлый микрофон с заглушкой и требовал комментариев. Под ботинками то и дело хрустели кости. Он с каким-то спокойным, как бы и профессиональным безразличием оглядывал лужи жирной крови на кафеле, мертвых, разлегшихся у входов в бутики и зоны для курения. Через прозрачную дверь кофейни смотрел на бармена с руками, закованными в наручники: бармен безостановочно, монотонно, омерзительно звучно бился головой об барную стойку, так размеренно и четко, как будто в его черепе заклинило какую-то программу. Кругом в чашки вышедших на бранч летела костяная крошка, мелкие брызги желейного серого. Он шел дальше, Брук. Ему отчего-то было смешно - зачем так сильно биться головой. Они шли с этим цветным парнем и смеялись - продавщица в магазине детской одежды, прядь волос с куском уха, затерявшаяся среди пеленок на стенде, уборщик, пробивший лоб об древко швабры, грязно-красная женщина, протянувшая холодную руку к его щиколотке, они шли и смеялись: зачем всем этим заниматься? Что вообще за хуйня здесь происходит? Какое-то телешоу? Или что?
В магазине с сережками и цветными резинками для волос толстая баба просит кассиршу показать ей вон ту шляпу, дергает со стойки розвеси цепочек, путается в них пальцами, ссыпает их в сумку, стоящую на коленях спящего в коляске ребенка. Цветной снимает максимально крупным, стоя за колоннадой; кассирша оборачивается, достает из кармана фартука пистолет и разряжает его в ребенка. Толстая баба роняет цепочки. Ее руки - в наручниках. Она смотрит на ребенка. Смотрит на кассиршу. Снова смотрит на ребенка, запрокидывает голову и с размаху бьется лицом об стоящее рядом зеркало.
Это она - воровка. Она брала эти цепочки. Ребенок тут не при чем.
Это бармен на своем мопеде сбил вчера девчонку на юге города. Его бойфренд тут не при чем. Зачем было его убивать?
Это продавщица детского задушила в детстве котенка. Не ее мать, ее мать тут не при чем. Зачем было ее убивать?
Он поднимает голову и видит перед собой свою жену: она замерла возле золотистой перфорированной колонны, под растяжкой с рекламой каких-то бургеров, в своем белье, в своих туфлях, задумчивая, спокойная, подошвы туфель красные от липнущего с пола. Они договорились здесь встретиться, кажется. Лет пять назад. Она долго собиралась. Его руки за спиной, наручники неприятно врезаются в кожу. Она тут не при чем - это он их всех убил. Она тут вообще не при чем.
Цветной достает из чехла камеры пистолет, и ему приходится проснуться, больно ударившись головой об изголовье кровати.
Белье шло ей еще тогда. Он смотрит на него немного тупо, несообразно ситуации, как будто не может сфокусировать взгляд. Он и правда не может - не сосредоточиться. Почему сегодня? Бонита не знает про Итана. Ривера отказывается об этом говорить - только дерется, нюхает и время от времени насильно тащит его купаться в грязный пруд за ангарами. Бонита не в курсе. За что она его била? Они теперь подружки, она и Харпер. Она рассказала ей про эти наручники, она рассказала ей про то, как спокойно он наступал на чужие руки. Про цепочки, мопеды и котят. Про то, как однажды он привез ее в Арбор Лейк, и она получила там по лицу, - мог не привозить, но он сделал это, а пощечину схлопотала она. Это же нечестно. Так не честно, бонита, правда? Про то, как смешно теперь смотреть на его идиотские попытки иметь в этом доме хоть какой-то смысл. Как забавно, бонита, он пытается быть полезным. Как уморительно, бонита, слушать его бессмысленные, полные какой-то мелочной, гадкой надежды разговоры. Как внутренне стыдно, второсортно неловко на все это смотреть. Как будто все эти вещи можно простить. Как будто я могу простить все эти вещи. Как будто это физически возможно, - простить все эти вещи. Как будто люди разбивают себе за это головы, а он надеется выйти из этого живым.
Как все это, бонита, нелепо.
Как, бонита, все это смешно.
- Она приезжала одна? Зачем тебе джинсы, Харпер? - он никогда не видел ее в джинсах. Или в брюках. В шортах. В чем-нибудь, что предполагает отсутствие подола. Или видел? Или он настолько невнимателен. Бонита, представляешь, он не может вспомнить, ношу ли я...
Руки грязные. Черные руки. Под ногтями черно, черно между пальцами. Он нехотя утирает ладонь о джинсы и лезет под резинку ее белья. Оттягивает и отпускает. Оттягивает и отпускает. - Ты собираешься куда-то поехать?

+1


Вы здесь » inside » кинозал » mrs. DuBois


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC