Добро пожаловать!

Мы рады приветствовать Вас в Лейк Шор, штат Мэрилэнд! Тип игры - эпизодический. Рейтинг NC-17(NC-21).
На календаре июль 2018 года. Температура воздуха
в этом месяце: +20°...+31°.
Путеводитель по городам / Бюро информаторов
Справочное бюро: семейное!

О, счастливчик!

Сайд потому, что здесь шикарно все. Шикарные внешки, шикарные пары, шикарные персонажи, шикарные истории. Здесь как-то сразу становится тепло, как дома, сюда все пришли играть и получать удовольствие. Здесь нет жестких, никому не понятных правил, нет админов, думающих, что они - пупы земли, нет сюжета, от которого нельзя сделать ни шагу в сторону. Здесь собрались совершенно разные люди, отыгрывающие такие сценарии, что иногда волосы на голове шевелятся хд Мне нравится, что здесь столько разнообразия, причем абсолютно во всем, здесь весело и уютно, и лично мне хочется возвращаться сюда снова и снова в ожидании ответных постов, ЛС от родственников или какого-нибудь крутого конкурса. Короче Сайд лучше всех!

inside

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » inside » столовая » глава #13: back to black


глава #13: back to black

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

https://i.imgur.com/pkOgDE1.gif https://i.imgur.com/BwRQwx4.gif
back to black
22.07.2018  |  Арлингтонское национальное кладбище в Вашингтоне  |  порядка нет, пишем в порядке желания

В этот дождливый июльский день Вы можете прийти и проводить их в последний путь
подробнее..

+4

2

внешний вид

http://data25.i.gallery.ru/albums/gallery/202098-3065b-94742089-m750x740-u8befc.jpg

Трагичные случаи, массовые катастрофы, уносящие жизни большого количества людей, заставляют остановиться, задуматься, прочувствовать происходящее каждой клеточкой души. Такие случаи заставляют сопереживать даже если это просто трагедия, унесшая много людей, но когда там есть знакомые, близкие и родные – сердце разрывается от боли, весь мир готов взорваться, и ты просто не знаешь и не понимаешь, что делать дальше, как жить осознавая утрату.
Авиакатастрофа, унесшая жизни семьи Франкон, потрясла всех. Никто не ожидал ничего такого, многие были молоды и как говорится им еще жить да жить, но нет. Уже ничего нельзя было исправить, но и не удавалось как-то объяснить. Всех терзали вопросы, что стало причиной этой катастрофы, поломка или же ошибка пилотов, и многочисленные шоу уже вышли или готовились к эфиру, блогеры и журналисты готовили громкие статьи, и буквально атаковали всех, кто знал погибших, политиков и президента.
Я была знакома с Беллой и Карой Франкон, а через них познакомилась с их сестрой Одри, и даже после ее отъезда из США я верила, что по возвращении мы будем общаться. И теперь сама мысль о том, что девушка в одночасье потеряла всех своих близких, заставляла меня болезненно вздрагивать и обнимать себя руками. Я испытывала страх, липкий и неприятный ужас, который холодными костлявыми лапами сжимала мое сердце от мысли, что я могла бы оказаться на ее месте и так же потерять своих родных. Сама мысль об этом пугала и буквально убивала меня.
В актерской работе мне иногда приходилось отыгрывать траур, узнавать о потере «родных и близких, друзей», и вживаясь в образ я находила способ передать всю боль, что испытывала и режиссерам нравилось то, что получалось. Но, казалось бы, только сейчас смогла в полной мере ощутить тот ужас, что испытывают при потере близких.
Мне невыносимо было жалко Беллу и Кару, они были хорошими девушками, добрыми и светлыми, творческими, и такими открытыми, что я с удовольствием встречалась с ними, когда выдавались свободные минутки у всех.
И собираясь на поминальную церемонию и похороны я некоторое время бесцельно набирала номера телефонов братьев, желая поговорить, просто услышать родной голос и узнать, что все хорошо. Единственное что останавливало, это знание, что они на работе, заняты и явно не обрадуются звонку.
На телефон пришло сообщение о том, что такси подъехало, и я, кинув последний взгляд в зеркало и набросив на плечо сумочку, вышла на улицу. У нашей семьи было несколько домов в Вашингтоне, и поэтому эти несколько дней я провела, здесь отмахиваясь от журналистов, прознавших о моей дружбе с сестрами Франкон.
Я написала сообщение Джой, послав очередное люблю племяннице, понимая, что никто не застрахован от трагедий, и другого шанса сказать девочке такие слова может и не представиться.
Такси остановилось недалеко от Арлингтонского национального кладбища, машин возле которого в это время уже было столько, что подъехать ближе не представлялось возможным. Расплатившись, я вышла на улицу, отпуская такси так как после похорон все должны были отправиться в дом семьи Франкон, и забросив сумочку на плечо, неспешно направилась ко входу.

Отредактировано Eleonor Roosevelt (Сб, 7 Июл 2018 20:35:48)

+9

3

Смерть жестока. Она не логична, несправедлива, ее невозможно предвидеть и от нее невозможно убежать. Наверное по этому людям обычно так трудно смириться с ней, им страшно от осознания того, что они бессильны перед ее страшным, морщинистым лицом. У меня у самой бежали по спине мурашки, когда я узнала о такой масштабной трагедии, приключившейся с семейством Франкон. Целая семья, несколько поколений, что должны были оставить после себя значительный след в истории и экономике США, разбились в авиакатастрофе и навсегда потеряли возможность сделать еще хоть что-то. Они уже никогда не осуществат свои мечты, не унаследуют компанию отца, не построят очередного небоскреба в Вашингтоне, или Нью-Йорке, или каком-нибудь другом крупном городе страны. Они не выйдут замуж, не родят детей, не увидят их первых шагов. Жизнь 20 человек безвозвратно утеряна, а жизнь еще сотен человек уже никогда не будет прежней. Родственники, друзья, знакомые, дети. В этой катастрофе погибли не только 20 человек, в ней погибли вера, надежды и мечты десятков человек, которые теперь вынуждены жить с этим горем до конца своих дней.
Церемония была пышной и красивой, на сколько это вообще возможно, учитывая не совсем приятный повод. Проводить семью Франкон и всех членов экипажа, обслуживающих злосчпстный рейс пришли сотни человек, а место было выбрано не случайно. Арлингтонское национальное кладбище в Вашингтоне было местом, где покоились смелые, храбрые, защищавшие нашу родину люди. Военные, политические и культурные деятели, все они лежали здесь, под мраморными плитами, окруженные заботой, вниманием и вечно зеленым газоном. Здесь все было благородно и величественно, и лишь одной мне было известно, сколько же на самом деле стоит подобное "удовольствие".
Я никогда не любила похороны. Они всегда казались мне слишком неискренними, слишком двуличными. Семьи с почестями хоронили отцов семейства, умалчивая о том, что их отцы на самом деле были редкостными негодяями. Дети хоронили родителей, картинно промокая глаза от вымученных слез, в тайне с нетерпением ожидая оглашения завещания. Священники говорили циторовали библию, вызывая родных умершего сказать несколько слов, и те говорили, но вовсе не то, что думали и чувствовали последние несколько лет. Конечно, о покойниках либо хорошо, либо ничего, скажете вы. Наверное, так оно и есть. И все же подобное высокомерие вызывало у меня лишь чувство отвращения.
Церемония подходила к концу, и я поняла, что пора отправляться прочь. Здесь уже нечего испортить, всех рассадят по машинам и повезут в особняк. Мне же нужно оказаться там раньше, чтобы успеть проконтролировать правильность приготовлений. На таких масштабных мероприятиях, как это, редко все проходит сладко. Заминки случаются постоянно, и моей задачей было проконтролировать, чтобы они решались незамедлительно и без ущерба для качества.
Я села в приготовленную машину и шофер повез меня по Вашингтонскому проспекту в сторону семейного поместья Франкон. Я специально разработала два маршрута, один быстрый, которым сейчас пользуюсь я, и по которому привезут единственную выжившую дочь Гая Франкона - Одри, а второй чуть длиннее, для гостей, которые должны прибыть несколько позже хозяйки.
Одри позвонила мне через час после того, как по всем новостням каналам сообщили об ужасной авивкатастрофе. Я сразу согласилась взяться за похороны, безоговорочно следуя всем указаниям осиротевшей девушки, которых, собственно, было не так уж много. Во первых она была далеко, во вторых явно не в состоянии обсуждать материал для гробов и цвета обшивки. Главным требованием было, чтобы все гробы без исключения были закрыты, и лишь через некоторое время я узнала, почему. В остальном же она целиком и полностью доверила мне организацию, и я действительно старалась сделать все по высшему разряду.
Машина остановилась прямо возле массивоной лестницы и я вышла, позволяя водителю отъехать и припарковаться. Я была одета в простое черное платье и черные лодочки, волосы были аккуратно собраны в пучек на голове, и весь мой внешний вид был строгим и элегантным. В одной руке я несла свою сумку, во второй же мешок рукколы, которой, как выяснилось, не хватило для украшения стола, и которую я купила по дороге с кладбища. Сразу у двери меня встретил швейцар - мальчик, которого я наняла встречать гостей, открывать двери, принимать зонты и объяснять, куда им нужно пройти. Гостиная и столовая были оборудованы шведскими столами, на одном из них располагались напитки, на другом закуски и салаты, а на третьем, специально оборудованный устройством для поддержания температуры, горячие блюда. Все выглядело очень аппетитно, и я с облегчением вздохнула, разглядывая проделанную моими людьми работу и отмечая для себя людей, с которыми в дальшейшем можно сотрудничать.
Из корридора стали доноситься голоса, и я поспешила туда, опасаясь, что кто-то из водителей перепутал маршрут и гостей привлезли раньше хозяйки. Но мои опасения оказались ложными, и в дверях я увидела Одри Франкон. Я никогда не видела ее вживую, но ее лицо было мне известно по фотографиям, которые я просматривала, выбирая семейное фото для прощальной церемонии. Я сразу поспешила к ней на встречу, попутно сбавляя громкость на своем постоянно пищащем блэкберри.
- Мисс Франком, я Габриэль Орсон, мы с вами говорили по телефону. Приятно наконец познакомиться с вами, пусть и при таких скорбных обстоятельствах. Надеюсь, вам понравилась церемония? -

+9

4

Кажется, я пыталась уснуть сегодня ночью. Лежала в постели, изучая выбеленный потолок в номере отеля и готова поклясться, смогу нарисовать каждую его чёрточку по памяти. Я отказалась остановиться у Ричарда, но и домой пойти не могла. Что-то приковало меня к месту, тяжелым грузом, не давая сделать шаг вперед к дверям дома.
Престон высадил меня у входа, пытался поддержать, но я лишь сухо поблагодарила, сказала, что справлюсь и попросила его уехать. Я дома, со мной всё будет хорошо. Было приятно, что настаивать он не стал, да и смысла в этом не было. Спорить со мной, что пытаться доказать глухому свою правоту с помощью крика.
Машина медленно скрылась за поворотом, а я так и стояла, изучая фасад дома, знакомый мне каждой своей линией, аркой окна, шероховатостью отделки.
Я прилагала все усилия, но так и не смогла сделать ни одного шага вперед, упираясь в незримую стену. Сколько времени прошло прежде чем я, развернувшись на каблуках, зашагала в сторону дороги? Может быть пять минут, а может быть и пару часов. Так или иначе, поймав машину, я поехала в ближайший отель, чтобы провести эту ночь в очередной борьбе с бессонницей.
Не представляю, что бы я делала без Габриэлы, наверное, просто соорудила бы погребальный костер из мебели, найденной в доме и сожгла их всех, напевая гимн США и заливая пустоту чем-то горьким и дорогим из бара отца. Их бы я тоже не обделила. Кейтлин бы досталась бутылка дешевой русской водки. Как раз самое то, для такой дешёвки как она. Дэреку бутылка абсента. Никогда не любила его, слишком сильно бьёт в голову. Белла…ей бы подошло пиво. Напиток полностью соответствующий её образу жизни. О…последнее имя в этом списке сжимало мою грудную клетку тисками с такой болью, что я начинала задыхаться. Я могла смириться со всем, но не стой, чьё идя даже не могла произнести мысленно, наедине с собой.
Всё прошло гладко. Но было бы легче, если бы мне не пришлось присутствовать там лично. Принимать соболезнования от людей, большую часть из которых я даже не знала или не могла вспомнить. Люди горестно вздыхали, кто-то плакал, кто-то сочувствовал. Многие пришли попрощаться с отцом и мне оставалось лишь молча смотреть на это.
Изображать горе не приходилось, помимо него в одном из гробов лежал как минимум один дорогой мне человек.
Погода выдалась отвратительной. Кажется, Вашингтон наказывал меня за то, что я его бросила, холодными ветрами и дождём.
Машина резко сорвалась с места, когда с церемонией на кладбище было покончено. Одному господу известно, сколько стоило это всё, ну и, конечно, Габриэле. Но что вчера, что сегодня, мне было плевать на каждый потраченный на это цент.
В дом мы приехали раньше остальных. Моя спасительница уже на месте, крестная фея, превратившая тыкву снова в дворец. Сегодня переступить порог было легче. Рядом Белинда, которую утром привез на кладбище Ричард. Я инстинктивно сжала предплечье сестры, но она стряхнула мою руку и вошла в дом, даже не оглядываясь.
- Мне тоже очень приятно. – Я не лукавлю, ведь эта женщина, пусть и зарабатывала деньги, справлялась с происходящим блестяще. – Не знаю, что бы я без вас делала, Габриэла. Церемония и это…- Я указываю рукой на столы, подготовленные к приёму гостей. – за такой короткий срок сотворить подобное – настоящее чудо. – К дому подъехали машины с первыми посетителями, вынуждая меня вновь обратить своё внимание к ним.
Минута затишья сменилась внезапным наплывом сочувствующих.
И вновь, по второму кругу, приветствие, слова сочувствия, благодарность. Никто не задерживался в дверях надолго, предпочитая медленно перетекать ближе к столам с едой и напитками. Меня это устраивало.
Прошло около часа, когда поток приходящих начал иссякать.
Я рассеянно смотрела на то, как постепенно люди организовываясь небольшими группами что-то тихо обсуждали. Кто-то иногда бросал беглые взгляды на меня или Белинду, кто-то наоборот старался их избегать. Постепенно разговоры превратились в ненавязчивый шум, в котором нельзя было разобрать ни слова.

+8

5

Я ненавидел дождь.
Сегодня, по шкале мерзости от одного до десяти он был равен восьмерке. Мелкий и душный. Небо над городом заволокло свинцово-серыми тучами, лишая последних крох надежды в этот и без того безрадостный день.
Я ненавидел кладбища.
Но чем старше ты становишься, чем чаще тебе приходится их посещать. Однажды, наступит день, когда и меня закопают здесь, среди других выдающихся людей. Если никто не сделает этого раньше, закопав меня на заднем дворе своего дома или в лесной глуши. Я мог смело поставить сотню, что у меня есть все шансы упокоиться под чьими-нибудь пионами или стать сытным ужином любителям падали в ближайшем лесу близ города. А кто-то говорит, что политика не самая опасная профессия, как бы не так. Мне пальцев не хватит, чтобы счесть всех, кому я хотя бы раз переходил дорогу.
Видимо и Франкон перешел.
С Гаем было приятно иметь дело. Его поддержка ни раз оказывала своё положительное влияние на мою карьеру. В вечера за покером, когда мы по очереди обчищали друг друга до нитки, мы не редко обсуждали мою дальнейшую карьеру. Я был уверен, решись я, в будущем, участвовать в гонке за пост президента, он был бы на моей стороне.
Был уверен. Как же.
Утопая в размякшей почве, я стоял молча глядя, как один за другим в ямы опускаются тела людей, оказавшихся не в то время, не в том месте. Его семья была не виновата.
Семья. Бросаю взгляд на сестру, которую встретил здесь же, на кладбище. Обнимаю её за плечи, будто пытаюсь защитить. От всего. От мерзкого моросящего дождя, от опасностей, подстерегающий за каждым углом, от негодяев, стремившихся ворваться в её жизнь. Она уже давно выросла, стала самостоятельной, своевольной, порой строптивой. Элионор приходилось нелегко, воспитываясь в мужском царстве Рузвельтов. Столько защитников и опасность, что когда-нибудь и она, может стать случайной жертвой мстителя.
Хмуро смотрю на разбредающихся людей. Многие из них под зонтами, но толку от них никакого.
- Пойдём, нас ждёт машина. – Подталкиваю сестру и иду следом, сосредоточенно глядя в её белокурую макушку.
Стыдно ли мужчине признаться в страхе? В том, что я боялся за них? За всех? Элли, Джой, мама, да даже придурок Ник, Келси. Все, кто хоть на йоту связан со мной находились на зыбкой почве всегда под прицелом. Я как мог старался ограждать их, но всё это было лишь мнимым состоянием безопасности.
Мы садимся в машину и молча едем по установленному маршруту. Всю дорогу я сжимаю пальцы сестры. Никогда не умел поддержать словом, но хотя бы так.
Это будет тяжёлый день. В особенности для Одри, но и для тех, кто приедет выразить свою скорбь. Подобные мероприятия заставляют многое переосмыслить, но и накладывают свой отпечаток.
Мы входим в дом и первым делом встречаем её. На Одри нет лица и я бы удивился, если б было иначе.
Стараюсь не задерживать её разговорами, не самое подходящее время и место. Вместо этого, ловлю паренька у входа и прошу повесить пиджак, чтобы тот немного обсох.
Где-то здесь должна быть выпивка, мне до чёртиков хочется надраться, чтобы быстрее промотать этот день.
- Элли, я отойду на минуту. – Целую сестру в макушку и целеустремленно направляюсь к бару.
Нет, как бы мне не хотелось надраться, сегодня я постараюсь ограничиться парой стаканов. Прошу налить мне виски и залпом опрокидываю его в себя, чувствуя, как по пищеводу разливается приятное тепло. Следующую порция я не выпиваю, беру в руки и оглядываюсь по сторонам в поисках сестры, но вместо неё замечаю другой знакомый силуэт.
Признаюсь, я не ожидал увидеть Рейвен здесь. Возможно, и Питер бродит где-то рядом? Ищу глазами друга, но нигде не вижу, зато замечаю Габриэлу. Понятно, что ничего не понятно.
Я бы с радостью составил компанию другу, но для начало его надо найти.
- Вы позволите? – Протискиваюсь между Орсон и какой-то немолодой леди. – Мне необходимо украсть эту леди на пару слов. – Любезный тон, извиняющийся взгляд, у неё просто нет шансов мне отказать. Старушка капитулирует, тут же подыскав себе новую жертву. – Здравствуй, Рейвен. – Надеюсь, что всё же правильно понял этот взгляд, которым она пригвоздила меня к месту. – На тебе лица нет. – Обычное дело для таких мероприятий. – Держишься? – Оглядываюсь по сторонам и замечаю неподалеку журнальный столик с графином воды и бокалами. Наполняю один и протягиваю девушке. – Ты здесь одна или приехала с Питером? – Друга я всё ещё не нашел, но что-то мне подсказывало, что его здесь и нет.

+7

6

[indent=1,0] Иногда они спрашивают у меня: как твое самочувствие, Белинда? Я отворачиваюсь. Полулуния ногтей впиваются в мягкую кожу ладоней. Сжать кулаки и не отпускать до тех пор, пока костяшки не начнут покрываться неровными трещинами. Иногда они сочувственно накрывают мои плечи чем-то теплым, порой, шерстяным и мягким, приговаривая, причитая: бедная девочка, осталась совсем одна, на всем белом свете нет никого, кто утешит. Вкус приторно-сладкого лимонного пирога во рту со вчерашнего дня. Они несут свои почести, возлагая их на каменный мемориал. Бесконечные потоки людей, нескончаемой чередой тянущиеся от самого Нью-Йорка до Вашингтона. Бесконечные соболезнования, сочащиеся со всех сторон, серые, каменные лица и мое, белее самого мела. За спиной тихие переговоры. Играть в молчанку не получается, даже если обернуться, даже если очень сильно захотеть. Ключ лениво ворочается в замочной скважине. В комнате пахнет сыростью и…смертью. Запах черной массы после дождя, запах разлагающейся почвы, листвы и гнили, проникает в дом из плохо заделанных щелей. Ему нравится обитать, нравится застаиваться в моей комнате. Пока собравшиеся не видят, я разрешаю эмоциям выплеснуться наружу. Горячие капли слез обжигают щеки. Плакать выходит как-то интуитивно. Я не чувствую ничего, мне совсем никак.

[indent=1,0] Кашель – остаточное явление после продолжительной пневмонии. Как сейчас, я помню холод прикосновения рук мамы. Ее грустную, но по-детски наивную улыбку. Очень жаль, что ты не можешь полететь с нами. Очень жаль, что тебе придется остаться.
Мне тоже жаль, мама.
Весь этот бред, пропитанный горем утраты от начала и до конца. Записки от одноклассников, переполненный ящик электронной почты. У вас двадцать новых смс-уведомлений. Запереться в себе и никого не впускать. Стойкая наигранность, чувство осточертелой безысходности. Затаиться в ожидании, как трусливый зверёк. После произошедшего: ни шага в сторону без предупреждения и присмотра. Несколько пар глаз, полный контроль, словно отчет на видеопленках для общего архива. Подшить к делу. Примите к сведению. Всеобщая, необходимая степень волнения за мою (нашу) жизнь следует по пятам двадцать четыре на семь. Мне действительно хочется закричать, упасть на пол и разрыдаться, умолять, просить: только оставьте меня в покое, просто отойдите на безопасное расстояние. Я – бомба замедленного действия. В действительности же – привычная отчужденность, напущенное безразличие к происходящему. Они и правда воспитывали самостоятельность с самых первых дней моего рождения.

[indent=1,0] Одри приезжает не скоро. Без нее под присмотром чужаков, но с дельной гарантией и прилагающейся инструкцией. Она даже не позвонила. И вряд ли я бы подняла трубку. Сыгрались на интуитивности в ситуации, где все и так было понятно без слов. Вот только, к чему это? На острове одиночества вполне безопасно, а еще можно забраться под кровать и долго рыдать, скрывшись от всего белого света. Рыдать, я, конечно, не очень люблю так же, как и протирать пыльные половицы.
Громкий стук в дверь и бегло брошенное нам пора.
Невзрачное черное платье, длинные волосы, аккуратно собранные в тугой пучок на макушке. Натянутость в голосе и это незаметное (читай между строк) прости.

[indent=1,0] В Вашингтоне, который день, противная морось дождя мешала сбыться чужим планам. Носки туфель погрязли в размокшей земле, и я попыталась их оттереть салфетками, что любезно мне предложил кто-то из посторонних. Вышло скудно. В несколько первых дней все выходило скудно и из рук вон плохо. Одри, не проронив ни слова, шла рядом, серьезная, непоколебимая, словно музейная, мраморная статуя. Только не смотреть в глаза, не поддерживать зрительный контакт и молчать, так долго, на сколько это потребуется. В непонимании, что мы вообще забыли на кладбище, я старалась не смотреть на выкопанные рядом могилы, на дубовые крышки гроба и на то, как они плавно опускались на несколько сантиметром вглубь. Ком незамедлительно подступил к горлу. То ли тошнота, то ли непонятная никому боль обиды от увиденного и потерянного.
- Когда мы поедем домой? – вырвалось из полуоткрытого рта. Ровная полоса губ стала еще плотнее. – Я замерзла.

[indent=1,0] Подпускать к себе кого-то – ошибка фатальная, печально известная. Белый шум на фоне и десятки голосов, сливающихся в один, неразборчивый, звучащий далеко-далеко, за пределами города или штата.
Тебя ведь зовут Белинда?
Ах, какая бедняжка.
Голова, как болванчик, покачивается из стороны в сторону. Морщинистые руки тянутся для того, чтобы заключить меня в утешительных объятиях. Боязливо делаю шаг назад. Они называют это стрессовой реакцией, первой стадией на пути к познанию и признанию случившегося. Но я понимаю, понимаю прекрасно, как никто другой, что же произошло на самом деле, вжимаясь в бетонную стену, молю провалиться в страну зазеркалья и никогда больше не посещать жутких реалий. Пару раз переглядываюсь с Одри. Оглушенная, она сидит на диване, сжимая бокал с чем-то крепким на дне. Вокруг толпы народу, недавно прибывших и прибывших несколько часов назад. Не протолкнуться у выхода из помещения. Мне нужно на свежий воздух. В четырех стенах непривычно. Они похищают необходимую для дыхания долю кислорода. Но Одри следит. И ни за что больше не оставит меня одну.
Я в этом уверенна.

+7

7

Появление Тео стало неожиданностью, и я снова почувствовала этот щемящий душу страх за него, за Ника и за всю нашу большую и «дружную» семью, связанную с политикой, за Лиама, вернувшегося с сыном в Балтимор. Теперь казалось я не скоро смогу вздохнуть полной грудью чтобы перестать ощущать страх. Его же чувствовал и Тео, я видела это по его глазам, глядящим на меня, ощущала тяжелый взгляд и желание защитить. Он мужчина, защитник, он хотел обезопасить самых родных его сердцу людей от всего зла этого прожженного мира.
И я прижималась к его боку, сжимала его руку или просто цеплялась пальчиками за рукав пиджака. Я бы даже не могла бы с точностью до сотых процента сказать кому из нас сейчас была нужна большая поддержка. Два родных человека, которые думали об одном и том же, о том, что может прийти тот день, когда вот так же в черную маслянистую липнущую комьями к лопатам землю будет опускаться гроб кто-то из нашей семьи или же мы сами.
Я коротко всхлипнула, чувствуя, как по щеке скатилась слезинка, и сильнее сжала пальцы Тео. Я уже жалела, что приехала, потому что уже начала разрываться между страхом и жалостью к умершим. Перед глазами застыли лица Беллы и Кары: улыбающиеся, счастливые – девушки, которые не заслужили такой судьбы. Да и разве мог кто-то заслужить такое?
Человеческая жестокость часто пугала и беспокоила меня, хотя, казалось бы, внешне я редко показывала свое отношение к такому, но внутренне это заставляло кипеть, испытывать гнев, боль, желание сделать хоть что-то, чтобы потом оставить внутри опустошенной, оболочкой в которой угас свет.
И единственное что собирало меня это семья и работа, музыка, игра – позволяющая надеть новую маску, и улыбаться, смотреть на мир чужими глазами, проживать чужую жизнь и снова вздохнуть, забыться, до следующего раза, когда свет потухнет.
Глядя на Одри и Белинду, на их застывшие подобно маскам лица, сердце снова защемило. Им сейчас было тяжело, утрата давила на них непомерным грузом, но еще более жестокой была вся эта ситуация, все эти люди, многих из которых они даже не знали, но которые обязательно подходили, что-то говорили, смотрели этими сочувствующими взглядами, разрывающими душу на части, что я удивлялась как они еще могут держаться. Белинда выглядела так, словно ей хочется провалиться сквозь землю, оказаться так далеко от всего этого, что первым моим порывом было подойти и просто забрать девочку куда-нибудь, чтобы она не видела всего этого, и оказалась подальше ото всех этих людей.
Наверное это было сродни материнскому инстинкту, и мне уже пора было самой стать мамочкой, чтобы было куда девать все эти порывы, и я еще какое-то время смотрю на сестер, когда Тео окликает меня, и вздрогнув, я согласно кивнула, направляясь в сторону выхода с кладбища, понимая, что судя по легкому толчку для привлечения внимания, брат уже окликал меня, но я не услышала.
Я торопилась покинуть кладбище, словно за мной гналась толпа зомби, и забравшись на заднее сидение уставилась на свои колени, сжимая ручки в кулаки, а когда Тео взял меня за руку, посмотрела на него и слабо улыбнувшись, положила голову ему на плечо.
- Ты лучший, ты ведь знаешь это? Я люблю тебя, братик, - проговорила я тихим голосом, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы, и резко отвернувшись, уставилась в окно, стараясь выровнять дыхание и перестать плакать, подавить зарождающуюся истерику. Тео сидел молча, и этого хватало мне для осознания себя эдакой маленькой девочкой, рядом с надежной опорой родного человека.
Успокоиться получилось только тогда, когда мы подъехали к дому Франкон, я вложила пальчики в руку Тео и вцепилась так сильно, словно боялась разлучаться с ним, но уже внутри все-таки отпустила. Выглядело бы слишком странным продолжай я держать его.
Мы подошли к Одри и Белинде, и я легко коснулась плеча девочки, почувствовала как она вздрогнула, и чуть погладила – ей было тяжелее, ведь она все еще была ребенком и враз лишилась всего. Глядя на Одри, я видела как ей больно, но она держалась лучше, словно уже успела осознать всю ответственность что уже упала на ее плечи, и ее постоянно возвращающийся к сестре взгляд словно говорил, что она будет опекать Белинду от всего. Я знала не понаслышке что такое тотальная опека и защита – три брата, несмотря на недовольство друг другом всегда серьезно относились к моей безопасности, и готовы были защитить от всего, порой даже от самой себя.
- Если тебе понадобится помощь… - проговорила я, глядя Одри в глаза, и погладила ее по плечу, чуть сжимая. Я видела, что меня услышали и отошла следом за братом, замирая возле одной из стен, и когда он, поцеловав меня, отошел за выпивкой, обхватила себя руками за плечи и просто смотрела по сторонам, замечая знакомых и дальних родственников, кивала, и раз за разом возвращалась глазами к Одри и Белинде.
Скопление народа в одном помещении действовало на нервы, постоянный гул от разговоров, гнетущая атмосфера и я всеми фибрами души захотела выйти, мне это было необходимо, и скользнув глазами по помещению, замечая, что Тео с кем-то разговаривает, решила не прерывать его и направилась в сторону одного из выходов в сторону балкона, где была лестница во двор. Мой взгляд снова скользнул по потерянной Белинде, по Одри, которую снова окружили сочувствующие. И недолго думая, а точнее совсем не думая, я подошла к девочке.
- Привет… как ты смотришь на то, чтобы выйти ненадолго на воздух? Тебе просто необходимо хоть немного уйти отсюда, - Элеонор чуть приобняла Белинду за плечи, чувствуя колоссальное напряжение, которое сковывало девушку, и бросив Одри: - Я побуду с Белиндой на улице…
Направилась в сторону балкона.
Уже на улице Элеонор отпустила девушку, вдыхая полной грудью прохладный сырой воздух, и проговорила, не ожидая, впрочем, ответа:
- Не любишь оказываться в толпе, и оттого не можешь даже вдохнуть? Мне знакомо это ощущение… Люди умеют быть бесчувственными засранцами, извини, что вторгалась в личное пространство…

+8

8

Четыре месяца, как я снова встретила свою первую любовь. Три с половиной месяца, как я не пью алкогольные напитки. Три месяца, как Грейс объявилась из небытия. Чуть больше двух месяцев, как я потеряла свою вторую любовь. Тогда же я была на похоронах, которые не смогла организовать сама, прося помощи у наших общих друзей с моим погибшим бывшим мужем. У него не осталось здесь родственников. Полтора месяца, как мы с моей лучшей подругой вернулись в Штаты из неожиданного отпуска. Меньше суток до моего Дня Рождения.

Я лелеяла надежду провести все лето в Лейк Шоре. Я до сих пор боюсь будущего. Да, я его боюсь. Мне почти тридцать один год, я беременна от человека, который даже не знает, что он станет отцом. И я нагло лгу ему, стараюсь об этом не думать и все равно... Я корю себя и готова волосы на себе рвать из-за своего поведения. Ненавижу. Но мне нельзя нервничать. Нельзя переживать. Я просто хотела провести лето подальше от городской суеты, пожить в своём доме, который купила после второго развода, навещать почаще Маршаллов и готовить что-нибудь с миссис Ма на их уютной кухне, сутками вязать и смотреть какой-нибудь старый сериал, предаваясь мыслями о том, как мне хочется выпить. Возможно, я алкоголик. Не возможно, а точно. Но меня можно понять. Сколько радости и дерьма происходит в моей жизни? А в последние месяцы? Смерть Кирана чего только стоит. А дальнейшие события того дня? Если бы не родные, я бы просто сдалась. Тогда было тяжело. Сейчас легче. Не совсем, но у меня есть поддержка. Я смотрю в глаза своим друзьям, я вижу улыбку на их лицах. Я вижу дорогого мне человека и вру ему. Дерьмо. Но что я все о себе? Со мной все ясно - я обречена. Свяжу себе кокон и залягу в спячку. Авось когда-нибудь я проснусь прекрасной бабочкой без забот и улечу куда-нибудь.

Но сегодня отвратительный день. Я узнала из новостей про это ужасное событие. Семья Франкон. Я знала некоторых из них. Когда-то мы учились вместе с Одри и делали один проект, пришлось зависнуть с её семейством, пару раз поздороваться, улыбнуться, поужинать. Они были милые. Были. Мне типа к казалось. Честно, я совсем их не знала, но знала Одри. Вот что заставило меня переодеться в чёрное и сесть за руль автомобиля. Я могла пройти мимо, но нет. Я хоронила близких и знаю, какого это. Слишком тяжело. И нужна любая поддержка, даже если ты не будешь постоянно рядом, даже если ты только поздороваешься, побудешь пять минут и уедешь. Назовём это уважением.

В свет выходить было сложно. Я всячески скрывала свое положение от прессы. Пусть сваливают на то, что я похоронила мужа и своего литературного агента в одном флаконе, потому мне трудно находиться в обществе. И я перестала писать. Были небольшие заметки, но руки всякий раз опускались, когда я начинала думать о будущем. Сложно. И мне пора прекратить думать только о себе.

Я приближалась к толпе. Все в чёрном - я не выделялась. Чёрное платье, расклешенное от талии, чёрное пальто, чёрные туфли. В таком прикиде я не привлекала внимание к своему положению, не выделялась из толпы. Прозрачный зонт - другого у меня с собой не было. Отрешенное выражение лица. Киран был похоронен на другом кладбище, но в таких местах всегда тяжело. Я не знаю, что я здесь забыла, но я должна была быть здесь.

Всё прошло как в тумане. И я даже не успела найти свою старую знакомую. Она слишком быстро ретировалась с плачевного мероприятия, я последовала к ней домой. Кажется, с возвращением в Вашингтон, во мне проснулся интерес к жизни. Мне хотелось узнать от других, какими были эти люди? Я стояла и смотрела на фотографии почивших людей и не понимала, как Вселенная ведёт свой отбор? Зачем она забирает жизни?

В конце концов, взяв кружку с горячим чаем, я нашла Одри.
- Привет, - я не помню, когда мы в последний раз виделись. - Ты как? - говорит, что мне жаль, прими мои соболезнования - это банально. От этого никому не станет легче, только хуже. - Держишься? - понятия не имею, какие у неё были в семье отношения, но ведь все равно это семья, да и такая большая.

+6

9

- Труди? - Сольвейг придирчиво оглядывает себя в зеркало, после чего поворачивается к Стэнхоуп, - посмотри пожалуйста, всё нормально? Эйнарссон была из породы тех женщин, у которых было всё идеально "от туфелек до шляпки", но теперь, когда она жила не одна, и отвечала за одну очень сумасбродную, но ранимую и одинокую девочку, всё стало ещё сложнее. И само собой, она теперь не могла взять и не спросить, как она выглядит. Ну вот а вдруг что не так? Однако она напрасно переживала.
- Ты выглядишь просто бомбезно! - шведка только улыбнулась.
- "Бомбезно"... Боже мой, я совсем отстала от этой жизни, - Сольвейг покачала головой, после чего кинула обеспокоенный взгляд на Труди: - Но ведь... это значит... хорошо, да? В любом случае, спасибо. Давай теперь посмотрим на тебя, и в принципе, нам уже нужно будет с тобой выходить. Тут Сольвейг посмотрела на Стэнхоуп, и едва заметно улыбнулась, после чего притянула к себе Труди, приобняв её одной рукой: - Ну что ты. Всё будет хорошо. Просто... как тебе объяснить, для меня очень важен этот поход в первую очередь по этическим соображениям. Я вернулась семнадцатого числа на обыкновенном самолёте, и всё прошло замечательно, а тут... девятнадцатое число, частный самолёт - и всё с точностью до наоборот. Потом я знаю Одри. И конечно, словами тут ничего изменить будет нельзя, но она нуждается в поддержке. А за Эппл даже не переживай, она даже заскучать не успеет. Соль даже не стала упоминать о том, что она сама мечтает вернуться с этого такого очень скорбного мероприятия как можно быстрее. Во-первых, она ещё не успела даже толком отдохнуть и восстановиться, во-вторых в такие моменты, как этот она особенно остро начинала чувствовать то, что на самом деле они все на этом свете настолько... ненадолго, что об этом даже думать становится страшновато. Поэтому она ехала сейчас на эти похороны во многом потому, что это был прежде всего урок и напоминание. Для себя, не для Труди - не забывать о тех, кто рядом.
И не забывать о тех, кого она любит. И тех, кто любит её.

В этот день садиться за руль мотоцикла было нельзя - к тому же Труди явно будет непривычно, и вдобавок ко всем переживаниям добавится ещё и то, что она будет думать о том, как бы не свалиться с мотоцикла, пока они буду лавировать по запруженным вашингтонским улицам. Поэтому Сольвейг арендовала машину с водителем на весь день - мало ли, куда они ещё поедут. И как выяснилось, это было весьма своевременным, а самое главное - чрезвычайно дальновидным решением.
- Еду на Арлингтонское кладбище, похороны семьи Гая Франкона, - тонкие пальцы Соль молниеносно набивали сообщение на айфоне для МакЭвена. Нет, ну а что? А вдруг он тоже там будет? Нет, конечно, похороны это не то событие, где положено встречаться влюбленным... но это тот самый случай, когда такие мероприятия помогают понять, кто и что тебе на самом деле нужно. Потом перевела взгляд на Труди, и слегка накрыла своей ладонью пальцы девочки.
- Ничего не бойся. Я всегда буду рядом с тобой.
Да уж, погода, которая в последние дни установилась в Вашингтоне, была не летней, совсем, но по-настоящему осенней - холодной, сырой и промозглой. И ладно она, человек, который к этому был привычен, и которому было даже в своём роде комфортно в таком температурном режиме, но вот все остальные навряд ли испытывали сильный восторг от нахождения в данный момент на улице. И тем более удручающим выглядела сама служба. Само собой, что иными похороны быть вряд ли могут - ну только если это не похороны какой-то экстравагантной звезды, и то - всё равно, этот день так по-любому будет окрашен в траурные тона, для тех же родных и близких. Сольвейг покачала головой.
Оставалось только гадать, насколько тяжело было в данный момент самой Одри.

Водитель в итоге оказался чрезвычайно кстати.
- Немного побудем на поминках, и поедем домой, обещаю, - тихо заметила Соль, - нам ещё твою комнату обставлять, там ведь даже толком и нет ничего, только диван, да кресло - и те уже не годятся никуда. Водитель оказался исключительным профессионалом, возникла мысль даже нанять его, чтобы возить Труди в школу на грядущий учебный год - но об этом она ещё успеет подумать, равно как и о том, что наверное, на этих похоронах будет масса знакомых, которым теперь придётся как-то объяснять свой несколько изменившийся статус. Нет, ну а как иначе? Перед всеми выступала как независимая перелётная птица, которая ни от кого и ни от чего не зависела, а теперь рядом с ней ходит уже совершенно /ну или хорошо - практически/ половозрелая молодая девушка, за которую она теперь несёт вполне себе определенную ответственность, и которую не бросишь одну в пустом доме только потому, что вот мол, работа позвала, нет, теперь уже так сделать не получится. Поэтому само собой, что без пересудов и переглядок не обойдётся.
Хотя конечно, хотелось бы, чтобы обошлось. Не тот день, не те обстоятельства, и не то место, в конце концов, чтобы обсуждать других.
- Ты чего-то хочешь? - осторожно спросила Сольвейг, после того, как передала чёрное пальто отвечающему за гардероб, и чуть поправила на себе элегантный пиджак, - чай, или может, лучше кофе? И знаешь... Лучше не отходи от меня далеко... я не думаю, что мы здесь с тобой задержимся..., - Эйнарссон чуть обвела глазами присутствующих. Ей хотелось подойти к Одри, молча приобнять, пообещать, что всё будет хорошо - да только Франкон, скорее всего, мечтала только об одном - чтобы вся эта вакханалия, пусть даже и вынужденная, как можно скорее закончилась, к тому же надо было полагать, как ей уже успели осточертеть все сочувствующие и им подобные.
Поэтому пока что оставалось только ждать... и пить чай, благо тут было представлено все, что угодно, и организация похорон и поминок была проведена просто на высочайшем уровне.

look

Отредактировано Solveig Einarsson (Вс, 8 Июл 2018 16:15:56)

+8

10

Дождь. Кладбище. Похороны. Серые, грустные лица людей, провожающих в последний путь умерших. Разве можно представить более грустную и унылую картину?
Теперь я понимаю, почему всегда интуитивно избегала похорон. О смерти легче думать, если не сталкиваться с ней лицом к лицу. Сейчас же, наблюдая за тем, как пятерых людей закапывают в землю, я не могла отделаться от навязчивой мысли, как же быстротечна и непредсказуема жизнь. Как она сурова и беспощадна. Ведь все может измениться в какой-то чертов миг и вот, человека не стало. Его нет. Нигде. Это просто ужасно.
Разве можно было предсказать, что эти люди, вот так погибнут? Я часто слышала, как говорят "а ведь мог еще жить и жить". А ведь правда, у них впереди еще была целая жизнь. Это несправедливо.  И неважно, что это были не самые лучшие люди, даже они не заслуживали такой участи. Никто такого не заслуживает.
Это были первые похороны, на которые я появилась. Хотя, если быть откровенной перед самой собой - заставила появиться. Потому, что речь шла о родных Одри, моего друга, человека, который был мне далеко не безразличен. И неважно, что мы давно не виделись. С тех самых пор, как она уехала в Африку прошло больше года. Да и, надо признать, расстались не на самой лучшей ноте, о чем я до сих пор очень жалела. В тот момент, когда Одри объявила мне о своем решении, я повела себя слегка эгоистично, отговаривая ее. Мне, человеку, который не так легко заводит друзей, было сложно смириться с тем, что мой близкий друг вот так уезжает. Не на день и не на месяц, а на "неопределенный срок".
Несмотря на то, что произошло накануне отъезда, для меня она все еще оставалась той Одри, с которой мы вместе прогуливали уроки и переживали свои личные трагедии у меня на диване с бокалом вина. Глупо, наверное, но мне казалось, что я должна поддержать ее. Хотя бы вот так, своим присутствием здесь. Желающих посочувствовать на кладбище и без меня было полно, что конечно не удивительно, учитывая, какое  внушительное место в строительном бизнесе занимает семья Франкон.  Если взглянуть на наряды присутствующих, то создавалось впечатление, что это не похороны, а демонстрация новых коллекций от Armani или Dior. Самое удручающее, что в основном, люди крутились именно возле Одри. Люди так и кружили вокруг нее, высказывая свои соболезнования, но я не сомневалась, что большинство из них не были искренними даже наполовину.
Я стояла подальше, смешавшись с толпой и так и не решилась подойти. Что я могу сказать? Что вообще говорят в таких случаях? Понятия не имею. чувствую себя какой-то неуклюжей. Неловкой. Неуместной. Знаю только лишь, что мне было очень жаль этих людей и особенно жаль было отца Одри. Гай Франкон был сложным человеком. Благодаря Одри мне было известно, что у них были весьма непростые отношения, но, тем не менее она его любила. Он был ее отцом. В отличии от меня, никогда не имеющей даже такой возможности узнать собственного отца, он у нее есть. Вернее был. Мое сердце болезненно екнуло. 
Когда наконец, официальная церемония закончилась, все переместились в особняк Франкон. Мне все еще было не по себе от собственных мыслей, о похоронах, внезапно осиротевшей Одри и моем собственном отце, которого мне никогда уже не узнать, потому что он умер слишком рано, слишком... Стараясь держаться отстранено, я наконец отыскала укромный уголок. Но очень скоро попала в плен к пожилой леди, тоскующей о своем муже, Альберте. Понятия не имею, как так вышло, но она неожиданно нашла во мне отличного слушателя. Наверное потому, что я просто не могла и слова вставить в ее бесконечных горестных воздыханиях.
Стараясь сдержать вырывающийся вдох отчаяния, я рассеянно огляделась по сторонам и вдруг заметила, что в гостиную вошел Теодор Рузвельт. О господи.. а он то что тут делает? Его сложно было не заметить, слишком уж видный, по дерзкому, вызывающий красавец он всегда был. Я знала его, благодаря моему брату, который давно уже находился в крепких дружеских отношениях с Рузвельтом. И ровно столько, сколько они были знакомы, я наблюдала за тем, с каким холодным безразличием разбивает сердца девушкам этот великолепный подонок. Задумавшись о нем, я, кажется, слишком долго смотрела в его сторону. Мужчина вдруг развернулся и направился в мою сторону.
Мое сердце рухнуло куда-то вниз и отчаянно заколотилось. Нет-нет. Только не сейчас. Обычно Теодор всегда разбрасывался шуточками в мою адрес. То я слишком юна и неопытна. То слишком задумчива. То похожа на старую деву. За то время, что они общались с Питером, он успел придумать немало способов подколоть меня. Но к счастью, мы давно не виделись. С той поры, как он видел меня последний раз, я изменилась. Не только внутри, но и снаружи. Перестала носить очки, отрастила волосы и обрела более женственные формы. 
Я пытаюсь сделать какой-то неоднозначный знак, надеясь, что это его остановит, но он неумолимо приближается и я нервно покусываю губу, когда он протискивается между мной и той старушкой.
- Вы позволите?Мне необходимо украсть эту леди на пару слов.– как всегда он абсолютно неотразим. Любезный тон, пронизывающий насквозь зелено-голубые глаза  и совершенно непередаваемый шарм, от которого, уверена, даже у этой дамы преклонных лет, наверняка, задрожали коленки и вуа-ля, я освобождена от ее присутствия.
Я слишком часто видела его чары в действии, но каждый раз поражалась тому, как они работают. Его шероховатый баритон теперь обращается ко мне.  – Здравствуй, Рейвен.
Конечно, я была признательна ему за то, что он спас меня от старушки, знатно попившей моей крови, но совсем не была готова вести светские беседы с ним. - Здравствуй. - я избегаю его прямого взгляда, не хочется, чтобы он заметил, как я расстроена. Перед Теодором Рузвельтом я вовсе не хотела бы выглядеть в таком ракурсе. Только не при нем.
Но мне не удается скрыть свои эмоции, впрочем, как и всегда. Они слишком очевидно отражаются на моем лице.
Держишься? – знаете, когда тебе плохо, а к тебе заглядывают в лицо и спрашивают "как ты держишься", очень сложно сохранять хладнокровие. Я молча трясу головой, стараясь держать себя в руках, но почему от его заботливого тона, мне становится только хуже. Ну что это такое? Я никогда не позволяла себе так раскисать в его присутствии! Мне удавалось отыскать ответные иголки на его колкости в мой адрес и уйти при этом гордо подняв нос. Неужели на меня и впрямь так повлияли похороны чужих мне людей?
Тео где-то разыскав графин с водой, наполнил стакан и вручил мне. Я чувствую, как к горлу подкатывает ком, делаю крохотный глоток, но такое ощущение, будто вместо воды, только что выпила песка. - Я тут одна. - коротко отвечаю ему, но когда раздается еще один вопрос, не выдерживаю и вдруг позволяю себе нечто совсем странное, - И хватит уже приставать ко мне... со своими вопросами! - мой дрожащий голос очень противоречит моим попыткам послать его куда подальше, поэтому, не нахожу ничего лучше, чем поспешно уйти из комнаты, чтобы спасти остатки своей гордости. Теодор Рузвельт - последний человек на все этой чертовой планете, которого я бы позволила увидеть мои слезы.
Отыскав первую попавшуюся дверь, я ныряю в темное пространство, тяжело дыша. 

Отредактировано Raven Orson (Пн, 9 Июл 2018 22:27:23)

+8

11

Raven Orson,

За свою жизнь я видел достаточно горя. У него было много лиц, много оттенков. Люди всегда выражают его по разному в зависимости от обстоятельств, близости родства и личных качеств. Но так или иначе, горе, в любом своём проявлении, оставляет отпечаток на человеке. В его образе, душе, поступках. Кого-то оно подталкивает, кого-то придавливает к месту тяжелым грузом. И что будет дальше, как в итоге справится с ним человек, можно будет узнать только спустя время. Горе ломает людей, откалывает от них осколки, бежит трещинами по поверхности, раскалывает на части. С годами, чем чаще это происходит, ты начинаешь черстветь, приспосабливаешься, быстрее справляешься. Но даже эта броня порой не спасает, отшлифованная временем, она достигает такой жесткости, что разбивается одним неосторожным движением.
Но бывает и по-другому. Бывает, что люди, по каким-то известным только судьбе обстоятельствам, ограждены от всего, что способно причинить им боль. Малейший укол, вызывает в них содрогание. А чужие потери воспринимаются слишком близко к сердцу. Везенье это или проклятие? Одному Богу известно.
Рейвен была подавлена. Маленький израненный загнанный волчонок, который отчего-то не понимал, что с ним происходит и почему так больно.
Я растерялся, совсем не ожидая подобной реакции от младшей Орсон. В любой другой день её поведение могло бы показаться мне забавным, но сейчас мне было не до смеха. Я растерянно смотрел ей вслед, не понимая, чем именно мог задеть девушку.
Она была расстроена, а я даже не представлял, насколько близки могли быть её отношения с этой семьёй? Может…опускаю взгляд на бокал с виски в своей руке. Я знал, что она общалась с Одри, не вдаваясь в степень силы их дружбы. Кажется, они вместе учились. Чего я не знал, так это, каковы были её отношения с другими членами семьи. У Одри был брат, немного старше девушек. Дэрек. Так может....?
Внезапная догадка застигает меня в тот самый момент, когда спина Рейвен скрывается за поворотом. Нехорошо получилось.
Иду за ней следом.
Когда мы виделись в последний раз? Усиленно пытаюсь вспомнить, но ничего не выходит. Работа, съедающая всё возможное время, лишала чёткого восприятия времени. Иногда неделя пролетала незаметно, так быстро, что моргнув, я внезапно осознавал, что не заметил, как прошел очередной календарный месяц. Иногда, тот же месяц мог показаться мне годом, столь насыщенным он выходил по итогу.
По ощущениям я не видел Рейвен пару лет. По факту это могло быть и тремя месяцами и четырьмя годами.
В последний раз…да, если мне не изменяет память, она выглядела немного иначе. Но что именно в ней поменялось? Стрижка, цвет волос? Почему я сразу этого не заметил?
Хлопнувшая дверь указала мне, куда ускользнула девушка и я без особых церемоний, не постучавшись, давлю на ручку и вхожу за ней следом. В последний момент надеясь, что это не туалет, а то выйдет вдвойне неловко. Я итак достаточно её расстроил.
В помещении темно. Здесь нет окон и после светлой гостиной не возможно разобраться куда я попал и не ошибся ли вовсе.
- Рейвен? – Тихо обращаюсь в темноту, начиная сомневаться, что она действительно здесь.
Провожу по стене рукой в поисках выключателя, но безуспешно. Шаг в сторону, врезаюсь в какое-то ведро, которое тут же отскакивает куда-то в сторону. – Чёрт. – Едва не выронил гребаный бокал, который почему-то у меня до сих пор в руках. Нащупываю какую-то горизонтальную поверхность и ставлю его. После чего достаю телефон и включаю экран, чтобы подсветить окружающее пространство.
Судя по всему это кладовка.
Мягкий свет экрана озаряет небольшое помещение. По стенам побежали тени, что-то блеснуло и я уже было подумал, что все-таки ошибся, когда заметил сидящую на полу у стены девушку.
- Рей? – Осторожно делаю шаг к девушке. – Ты плачешь? – Дурацкий вопрос, но ничего не могу с собой поделать. Я удивлен.
Правда.
Еще ни разу, сколько я знаю эту девчонку, я не видел её слез.
Смущение, смех, злость. Что угодно, но только не слезы. Никаких проявлений слабости. И тут такое…
Я кладу телефон на одну из полок, оставив включенным фонарик, и опускаюсь на пол, напротив девушки. Она сидит на полу, обхватив колени руками и уткнувшись в них лицом. Ни всхлипываний, ни содрогающихся плеч. Просто пугающее молчание.
- Рейвен. – Мягко произношу я, пытаясь все же привлечь к себе её внимание. – Мне очень жаль. – Слова подбирать очень сложно, как минимум потому, что мне редко признается просить у кого-либо прощение. – Я не хотел…- Чего? Обидеть? Задеть? Наступить на больное? Как продолжить эту фразу? – Несправедливо, когда такое случается. – Боже, что я несу? – Он…- Мне бы встать и уйти, пока я не сделал всё только хуже, но когда меня это останавливало? – Ты любила его? – Внезапно спрашиваю я.
С какой это стати ей делить со мной подобной информацией? Не знаю. Как и не знаю, что можно сделать, чтобы завтра Питер не закопал меня за то, что я, кажется, довёл его сестру до слез. Не со зла! Сам того не желая.
Мне было ужасно неловко. Но и бросить её здесь, один на один с собой я не мог. Совесть не позволяла.

+9

12

Theodore Roosevelt,

Оказавшись на безопасной территории, я понимаю, что в этой каморке одна и неожиданно для самой себя, даю волю слезам. Что за дела? Это никуда не годится! Но впервые за долгое время ничего не могу с собой поделать. Они текут и текут по щекам, обжигая кожу, а я беспомощна.
Что со мной?
Я не плакала с двенадцати лет. Ни разу. Тогда, будучи в очередном запое, мать залепила мне пощечину, когда я попыталась отобрать у нее бутылку. Я прорыдала всю ночь в своей комнате, но навсегда запомнила этот момент собственной беззащитности и боли. На следующее утро, она, как и всегда. сделала вид, будто ничего не было, а я твердо пообещала себе, что не позволю себе проронить ни слезинки. Даже наедине сама с собой. И обещание свое держала. До сих пор.
Во мне будто накопились целое озеро из проклятых слез и теперь чертову плотину неожиданно прорвало.
Нащупываю в кромешной тьме стену и, прислонившись к ней, медленно сползаю куда-то вниз.
Трагедия семейства Франкон напомнила мне о собственной семье. Об отце. В детстве я часто думала об нем. Представляла, каким он был, жадно слушала любые истории, которыми делился Питер и мысленно обращалась к нему в минуты радости и отчаяния. Идеализировала. Что лучше, никогда не знать отца или  знать и потерять вот так? Что ж. По крайней мере, Одри не осталась совсем одна. У нее была Белинда. И все же, не знаю, как я бы держалась на ее месте, если бы в миг потеряла почти всю семью. Скорее всего сошла бы с ума.
Нужно успокоиться. К черту слезы. Считаю до двадцати. Раньше всегда помогало.
Мысленно я успела досчитать только тринадцати, как раздался щелчок дверного замка.
Чертова дюжина.
Я напряглась. Маленькое помещение на мгновение озарилось светом извне, пока мужская фигура вкрадчиво не прошмыгнула вовнутрь, притворив за собой дверь.
Рузвельт? Я задыхаюсь от удивления и гнева одновременно. Ох, ну зачем он увязался за мной?!
Начинаю спешно утирать слезы ладонью, сдерживая прорывающиеся из груди попытки всхлипнуть и слышу, как он тихо зовет меня по имени. Делает несколько шагов и чертыхается, напоровшись на что-то.
Стараюсь не дышать и искренне надеюсь, что он просто махнет рукой и пойдет дальше, откуда пришел. Не хочу, чтобы он увидел меня такой. Я не какая-то размазня.
Но, в следующую минуту вспышка света, выпущенная из телефонного фонарика, озаряет каморку неярким светом. И мне уже некуда спрятаться. Чувствую себя невероятно глупо. Как же, наверное, по-идиотски я сейчас выгляжу в его глазах! От осознания этого во мне назревает новая волна слез. Обнимаю руками колени, спешно пряча от его внимательного взгляда свое лицо.
Ты плачешь? – кажется, он изумлен. А уж я то в  каком шоке от самой себя!
- Нет.- поднимаю лицо, встречая взволнованный блеск в его глазах.  Упрямо поджимаю губы, но из меня так и норовит прорваться новая волна ниагарского водопада. Господи, ну пожалуйста... Возьми себя в руки, глупая! - Я.. - глотаю колючий ком, осевший в горле. - Просто хочу побыть одна.
Ну давай же. Уходи. Не надо делать вид, что тебе не все равно.
Чего ради он приперся в эту каморку? В мою каморку! Чтобы сообщить потом  Питеру, что он герой, утешал его, некстати разревевшуюся на чужих похоронах, сестру? Ну и ну.
- Знаешь. Я правда хочу побыть одна. Ты не мог бы.. - я обрываюсь на полуслове, когда он опускается на пол. Терпкий аромат его одеколона заполняет все пространство вокруг меня, заменяя воздух. Сине-зеленые глаза оказываются напротив, пылая в полумраке, как у хищника. Он вновь повторяет моё имя, теперь уже намного мягче и внутри у меня что-то обрывается от тёплых бархатистых ноток в его голосе.
Тео все еще не уходит, игнорируя мои слабые попытки выпроводить его. Вместо этого, начинает рассеянно бормотать какую-то несуразицу. Наблюдаю за ним с недоумением. Боже, что он несет? Неужто...  пытается утешить? Серьезно?  Ни за что бы не поверила, что в этом человеке есть хоть капля сострадания..
Сказать, что я удивлена - не сказать ничего, но это видимо был не предел на сегодня:
– Он... Ты любила его? – внезапно спрашивает он.
- Кого? -  вопрос выбивает меня из колеи. О ком это он? 
Но меня быстро осеняет. Он говорит о Дереке! Сводном брате Одри. Он что же.. думает я в него была влюблена? Но откуда.. откуда, вдруг, такие мысли? Что за.. - Да какая тебе разница вообще? - выпаливаю в сердцах. Во мне вдруг проснулось упрямство. Не хочу отвечать на вопрос прямо.
- Что ты знаешь.. о любви?
Кто он вообще такой, чтобы я ему тут изливала душу? Просто друг моего брата. И редкостный засранец. - услужливо напоминает мне голос разума. Да. Я слишком хорошо знаю, кто такой Теодор Рузвельт, чтобы понимать, каким боком мне потом могут вылезти такие откровения сейчас.
- Слушай. - резко поднимаюсь на ноги и рывком вытираю слезы с щеки. Тео хмурится, незамедлительно поднимаясь следом. Он высокий и мне приходится задирать голову, чтобы видеть его лицо.
Вновь чувствую, как подкатывают слезы, потому торопливо заявляю, -  Это моя каморка. Моя. Я ее первая нашла. - пытаюсь звучать решительно, но у меня ничего не выходит. Как же меня злит собственная слабость! - Так что.. н-не надо здесь торчать.  - голос не слушается меня.
- Иди. Найди себе другую. Давай же - подталкиваю его к выходу, несмотря на сопротивление. Он итак увидел больше, чем ему позволительно. На ходу хватаю его телефон с полки, но в попытке на ходу выключить в нем злополучный фонарик, случайно роняю на пол.
Мы снова оказываемся в кромешной темноте.

+5

13

Raven Orson,

До чего же женщины странные создания.
Мы сидим на полу в забытой всеми комнатушке, наполненной слабым свечением моего телефона. Свет бьёт куда-то в потолок, обрисовывая лишь нечеткие силуэты. Но я всё же замечаю. Вижу блеск слёз на её щеках, когда она поднимает свой взгляд.
И всё же она пытается убедить меня, что не плачет. Что же это тогда, если не слёзы?
Просит уйти, но я веду себя, как истукан. Слёзы Рейвен парализуют. Отчего-то кажется, что это моя вина. Ненавижу чувствовать себя виноватым, да и не привык. Это одновременно злит и обезоруживает. Странное сочетание эмоций, ты вроде бы и зол, да только не можешь ничего сделать, потому что сделаешь только хуже.
Чёртов день. Чёртовы похороны.
Всё перевернулось с ног на голову.
И вроде бы стараешься снова не быть козлом, да выходит посредственно. Не готовила меня жизнь к подобным ситуациям. А ведь у меня самого была младшая сестра, крестница, дочь. Было кого утешать, у кого просить прощения за грубые слова и необдуманные поступки. Но так или иначе, в тех ситуациях я всегда понимал, что сделал не так и что меня простят.
Здесь же…
Мысли Рейвен тёмный лес. Я слишком плохо её знал. Если Питер был для меня открытой книгой, близким другом, то его младшая сестра всегда оставалась кем-то далеким, отстранённым от жизни. Редкие встречи и шутки, вгоняющие её либо в краску, то ли от злости, то ли от смущения. Вот и всё наше общение. Я знал о ней не больше, чем положено знать постороннему человеку. И всё же чувствовал какую-то ответственность за неё.
Маленький загнанный волчонок в тёмном лесу, готовый броситься и укусить. И она кусает.
- Что ты знаешь.. о любви?
Слова хлеще пощечины приводят меня в чувство.
- Ты права, ничего. – Голос, словно натянутая струна, вновь лишён той мягкой нежности, с которой я обращался к ней до этого.
Сколько раз, Теодор, тебе надо повторять, что никому не нужна эта мнимая мягкость? Сочувствие. Слабость.
Хмурюсь, пытаясь заглушить в голове этот мерзкий шепоток. У него слишком много власти надо мной. Чувствую, как внутри натягиваются нервы, до боли, до скрипа зубов, до дрожи, в ту же секунду пробежавшей по шее. И всё же пытаюсь совладать с собой.
Держи себя в руках, Тео.
Я поднимаюсь и делаю шаг назад.
Рэйвен вскакивает следом, смахивает с лица свои не слёзы и обрушивает на мою грудь удар.
Я не ожидал такой прыти, не ожидал удара. Пошатнулся, отступая еще на шаг и врезаясь в злосчастное ведро, видимо так и ждущее момента, чтобы вновь угодить мне под ноги. Мне требуются усилия, чтобы не потерять равновесие.
Равновесие тела и духа. И ещё не известно, что именно отнимает больше сил.
Её поведение, словно она капризный ребенок, с которым они никак не поделят игрушку? Её слова? Её отношение, будто он самое большое зло, с которым ей довелось сегодня встретиться?
Что за чёрт? Какого, мать его, хрена эта девчонка ведет себя так, словно я перешел ей дорогу?
Не делай людям добро, ни получишь зла. Догма, которую надо запомнить и заучить. Высечь ножом по коже, чтобы это напоминание оставалось на вечно.
Злость во мне закипает снова, но я стискиваю зубы, держась из последних сил. Питер, как живое напоминание о нашей дружбе, мелькает в моих мыслях, не давая сорваться на эту маленькую истеричку.
Я готов уйти, к чёрту эти церемонии, к чёрту сочувствие. Справится сама.
Тянусь к телефону, но она хватает его раньше и тут же швыряет куда-то на пол.
Моей реакции не хватает и вместо того, чтобы поймать мобильный, я перехватываю её запястья, лишая руки Орсон свободы действия.
- Какого хрена, Рейвен? – Моё возмущение поглощает темнота, в которой мы снова оказываемся. – Да, что с тобой?! – Я чувствую сопротивление и её попытку высвободиться, но девушка в разы слабее меня. Это бессмысленно.
Я балансирую где-то на грани между желанием придушить её и пожалеть.
Рейвен сломалась, но я не мастер, чтобы чинить разбитое. Обычно я тот, кто доламывает. Стирает в труху до такой степени, чтобы нельзя было восстановить.
Брось и уйди.
Холодный рассудок, вновь возвращался ко мне в этой кромешной темноте. Я не видел ни слёз, ни её лица, ничего, чтобы могло помещать мне уйти.
Ничего, кроме дрожащих рук и неровного дыхания.
Я сжимаю её запястья так сильно, что пальцы немеют. Наверное, Рей больно, если она хоть что-то чувствует сейчас.
Надо уходить.
Пальцы разжимаются, я выпускаю её левую руку, слышу очередной судорожный вдох и вместо того, чтобы бросить эту девчонку здесь, упиваться своим несчастьем, резко дёргаю её на себя за правую руку. Орсон тут же теряет равновесие и без особых усилий я разворачиваю её к себе спиной, крепко приживая девушку к груди.
Её запястья вновь моих руках, а она в моих объятиях.
Я уткнулся ей в затылок. Волосы Рей пахнут чем-то сладким, цветочным.
- Успокойся.- Выдыхаю. - Я уйду, только перестань реветь. – Это не просьба, но и не приказ.
Не понимаю, что движет мной, почему мне хочется это прекратить? Почему я не могу бросить её одну? Голос подсказывает, что она сестра моего лучшего друга. Но слушал я сейчас не его. Я вообще ничего не слушал, кроме её сбивчивого после слез дыхания.
Рейвен, ты же никогда не плачешь. Так, почему же теперь?

+5


Вы здесь » inside » столовая » глава #13: back to black


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC