Добро пожаловать! Мы рады приветствовать Вас в Лейк Шор, штат Мэрилэнд! Тип игры - эпизодический. Рейтинг NC-17(NC-21).
На календаре декабрь 2018 года. Температура воздуха
в этом месяце: +3°...+11°.
Путеводитель / Бюро информаторов / Справочное бюро: семейное!

СЛУШАТЬ

Lana Del Rey
Young and Beautiful

ПРИМИ УЧАСТИЕ

в музыкальном флешмобе

СЛУШАТЬ

Kavinsky
Nightcall

СЛУШАТЬ

KALEO
Way down we go

СЛУШАТЬ

Arctic Monkeys
Do I wanna know?
sample70

Эшморы ждут сестру

sample70

Джерому нужен отец

sample70

Августин в поисках тети

sample70

ЭлисНАША ГОРДОСТЬ

sample70

ЛетиНАША ГОРДОСТЬ

sample70

ЛенниНАША ГОРДОСТЬ

sample70

РэйНАША ГОРДОСТЬ

О, счастливчик!

Удивили)) Честно, я не ожидала увидеть свою моську в счастливчике. Спасибо Геннадию. Всегда хотелось побыть на этом месте, и вот я здесь и почему то не могу найти подходящих слов, кроме как визжать от восторга) А теперь серьезно, я не мастер речей, конечно, надеюсь, вы поймете меня, что я хочу сказать) С-Семья. Такое и маленькое слово, но так много значит для всех нас. Это родство не только по крови, а по душе. Это говорит о многом, к примеру о том, что он в унисон думает, мыслит, как и другой инсайдовец по духу. У них и мировоззрение не различается, и интересы жизненные совпадают, им легко вместе общаться и такие люди с полуслова понимают друг друга. И дружба эта бывает независимо от возраста или пола. Одному может быть 18 лет, а второму 30 и они общаются на одной волне. И знаете это прекрасно. Весь этот форум наша большая семья. Бывает такое что иногда, и ругаемся, ссоримся, но потом же миримся. Сколько раз уходили и все же возвращаемся. От всей души хочу сказать спасибо, самым главным людям на нашем форуме - админам. Людям, которые это все придумали и продолжают фантазировать и осуществлять и удивлять нас своими идеями, сюрпризами, подарками. Спасибо вам наши любимые, наши родные и самые лучшие родители админы. Ну а так же пожелать терпения, как мне с алконафтами. Вы заботитесь о нас, как и я о них… а они это не понимают. Лэнг я про тебя имею ввиду, пьянь ты окаянная! Так же спасибо тем кто меня поддерживает и приободряет, милая моя солнышко лесное Элли))) Ну и всем остальным тоже огромное спасибо, целую обнимаю…и поменьше пейте! Берегите здоровье)))

inside

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » inside » кинозал » Освободи меня от мысли


Освободи меня от мысли

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://s8.uploads.ru/EjPW9.gif
Освободи меня от мысли
август 2018  |  квартира Нейла  | Berta Bullet, Neil Wang

Моя рука, от холода застыв,
Как будто помнит рук твоих касанье.
Нам наши жизни не соединить,
Далеких встреч уснут воспоминанья. (с)

Отредактировано Neil Wang (Пн, 1 Окт 2018 16:29:38)

+3

2

Как сказал бы Шелдон Купер - чух чух.
Электричка - отличная вещь, достаточно отличная, чтобы придумать с полсотни сюжетов для музыкальных клипов, взглядом заснять приемлемые сюжеты для будущих рисунков и с каждым новым образом, вычеркнуть старый из памяти. Я не люблю запоминать, не люблю долго держать образы в голове, образы, которые никогда не будут воплощены на бумагу, образы которые никогда не будут произнесены, образы, которые никогда не будут услышаны. Я не люблю образы, которые быстро стираются из памяти,с этими образами нужно прощаться легко. Помнить нужно то, что вызывает отклик всего сознания - тёплая кровь на пальцах (краска не такая тёплая), тяжесть человеческого тела на руках.
Мой милый друг Н., я еду к тебе и пишу это письмо в своей голове, пока электричка везёт меня. Вашингтон - Лэйк Шор. Направление одно, электричек так много. Направлений так много, а мне нужно всего одно: помолчать. Мой дорогой друг Н, тебе смешно, когда я называю тебя «друг Н.», но моя странная странность не вызывает у тебя страха или опаски. Если бы ты знал, что я убила человека, ты бы испугался, наверно, потому что это не странная странность, а - убийство.
- Я люблю поезда.
- Это не поезд, это электричка.
- Но он же едет по рельсам.
- Ну да.
- Тогда в чем разница?
- Я не знаю. Приедем, я спрошу у друга Н.
- Тебе придётся называть его по имени. Такое обращение - странное.
- Не так странно, как убить человека.
- Да, это ещё более странно.
Чичи знает, что я странная. Чичи сам очень странный, потому как я сделала его таким, потому как, я сама - странная.
Близость определяется не степенью слияния кожных клеток двух разных людей. Близость произрастает из чего-то мягкого и вкусного, свежего, как свежеиспечённый хлеб или только что сваренный клубничный джем. Нейл пахнет не клубничным джемом и не хлебом, а хлебом с клубничным джемом. Может, это потому что мне нравятся эти запахи, а может, это потому что Нейл пил в ночь нашего знакомства фруктовые шоты. Ассоциации - очень сильная вещь. Мой дорогой друг Н. пахнет вкусно хлебом с клубничным джемом, поэтому мне хочется есть рядом с ним. Мне хочется «есть» от слова «быть», от слова «существовать» рядом с ним. Притулиться спиной и одним ухом в наушнике, а другим - в моем дорогом друге Н.
Зря они ставят продуктовые супермаркеты по пути от вокзала.
Нутелла и свежий хлеб, чтобы перебить запах клубники. В магазине не было клубники, вот что я скажу Нейлу. Здравствуй, мой дорогой друг Н., скажу я Нейлу во вторую очередь.

+3

3

Ты знаешь, этой твой месмеризм. Твой разум спит, твое тело дремлет, но душа существует, покуда сосуд не лишится благого тепла. Ты знаешь, что каждое откровение с ней подобно безраздельно властвующей свободе, бродящей по руинам разрушенных надежд. В ее прикосновениях читается живость знакомой фантазии; в глазах таится отражение серебряной дымки, устремленной к потолку. Ты думаешь о ней только тогда, когда она рядом. Ты дышишь ей, лишь в такт ее собственного дыхания, следя за движением грудной клетки, следя за каждым малейшим жестом, завороженный простотой человеческого существования.
Когда она рядом, ты можешь писать, и строчки твоих песен наполнены сумеречным смыслом, расплываясь эбеном на белоснежном покрове мнимого холста. Ты художник, создающий картины музыкой; ты пишешь ее портрет, ты овеян ею, ты влюблен в нее как человек бывает влюблен в природу, в сияние солнца или блики на глади воды; как мог быть влюблен в фантасмагорию сна, языческий танец языков огня или падающую с неба звезду мимолетно, неосмысленно; влюблен не в человека и не человеческим чувством, да и можно ли было это называть любовью. Слова для тебя необходимы лишь для их понимания, но не способны выразить всех граней истинного эмпиризма твоих мыслей.
Ты никогда не ждешь ее, но всегда ищешь. Ты встречаешь ее кроткой улыбкой откровенного взгляда, позволяешь коснуться тонких плеч и накрыть губами ее пальцы, прикрывая глаза. Ты очарован ей как истинный поэт бывает очарован своей вдохновенной музой. Тебе нравится запах ее рук, ведь он каждый раз разный. Нравится знать, что она никогда не вобьет гвоздь в старую рану, а ты не сделаешь этого в ответ. Ты любишь эти встречи, ведь благодаря им, ты ощущаешь себя свободным от старых масок, грязных одежд и понурой обыденности; ты забываешь о движении мира, ты замираешь во времени, вместе с ней, и вам не нужно двигаться. Существовать. Быть. Дышать. Не спрашивать. Не говорить. Слова чужды, они не всегда привносят красок, но с «ней» и не нужны краски, ведь она – это дымчатый цвет, единственный для их времени.
Но ты убиваешь идиллию. Ты не такой, каким всегда был. Ты увлечен. Ты нарушаешь безмолвное правило одного тона. Ты делишь совместное время не на двоих, а троих. Ты забываешь о душевности, ты перестаешь замирать. В твоих руках телефон, в глазах интерес, а за ним – «она», достойная ли таких изменений? Ты не чувствуешь, как в склянке вашего снежного редкостного шара не идет снег, а трещина покрывает купол. Ты рад ей. Но радость длится пару часов, и ты пропадаешь, оставляя ее одну. Ее, кого всегда считал своим комфортным состоянием, не требующим ничего в ответ.

+3

4

Они достали меня, они все меня достали, говорю я в коридоре квартиры тесно. Тесно и душно, прямо как с теми, кто сидит в больших просторных помещениях, в сотнях миль от меня и достает меня. Они меня достали и я больше не хочу их слушать. У меня хватит карандаша на всю ночь, а на утро я буду рисовать своей подводкой для глаз, буду рисовать ему глаза. А ночью будет карандаш и спина, к которой я прислонюсь, ночью будут мягкий лоб и острые скулы, тонкие губы и пятна Нутеллы. Я сделаю ему улыбку из Нутеллы, хотя он не любит сладкое. Он не любит сладкое, хотя пил фруктовые шоты в ночь, когда мы познакомились. Но дело в том, что там был алкоголь, а в Нутелле - допустимый процент жучьей скорлупы, это не так прикольно, как алкоголь. Это не так вставляет как алкоголь. Я не люблю алкоголь, я не люблю тех, от кого несет алкоголем, но от Нейла пахло клубникой и я влюбилась в это клише женщины с клубникой на губах. Я - женщина, ты - клубника. Ты останешься на моих губах, но дальше мы никогда не зайдем. Нельзя зайти дальше, чем клише.
Мой дорогой друг Н., я пишу тебе это письмо в голове, зная, что ты прочтешь его, даже не глядя мне в глаза. Я хочу нарисовать тебя, говорю я, тебе сегодня очень идет шоколад, улыбнись, говорю я. Я всегда ловлю твой образ, сидя в шортах и светло серой футболке. В светло серой, на которой видна Нутелла и размазан темно серый карандаш. Я всегда ловлю образ Нейла, потому что он всегда в образе. Он - не муза, он - моя ожившая фантазия с глазами, нарисованными моей подводкой. Я не рисую людей, но я рисую друга Н. В жизни всегда должны быть исключения, я так считаю.
Я ищу в своей жизни исключения.
- Он не смотрит на тебя.
- Не мешай, я рисую.
- Посмотри, он не смотрит на тебя.
- Мне и не нужно, я буду рисовать глаза утром.
- Но он не смотрит на тебя.
Я ищу в своей жизни исключения, а Чичи ищет в исключениях подвох.
Что ты делаешь, что же ты делаешь? Отдай мне телефон, я хочу посмотреть, что ты там делаешь. Я хочу узнать, что ты там делаешь, потому что ты совсем на меня не смотришь. Отдай телефон и достань меня на подоконнике окна, когда я буду просматривать фото того, на кого ты сморишь больше, чем на меня.

+3

5

Тебе страшно? Тебе совсем не страшно. Ты далек от мира, от людского существования, ты не смотришь вниз, на копошение муравьишек под ногами, но и не взираешь вперед, на глаза, которые высматривают твои. Ты спрятался за экраном телефона, выражая полное равнодушие. Ты окропил красным холодный серый цвет, водрузив его вычурной яркостью. Тебе не грустно. Не стыдно. Не больно. Не весело. Ты просто хочешь дышать. Но не ей, а им. Ты вспомнил, каким бывает чувство агонии, вспомнил, как яд мчится по твоим жилам, отравляет твое сердце. Ты вспомнил, как было горько, но приторно сладко.
Она рядом. Ты так много обещал ей. Так много сказал, хотя редко раскрывал в истоме губы, предпочитая исступленно ловить ее безответные фразы. Она всегда наполняла тебя, заменяла тот мнимый эфир, отныне обретший свой бардовый оттенок. Тебе вдруг показалось, что если бы она носила красный, то сломилась душа. Но ей бы пошел красный. Нет. Не ей. Ему. Ему бы пошел красный, размазанный кровью по губам.
Так боишься ли ты, когда она на краю, когда ее падкий силуэт уносит сумрак, настигающий день? Или ты боишься за телефон в ее руках? Запутанность ломает твои мысли. Ты даже не пытаешься отыскать истины, упрощая подход. Ты не хочешь признаваться в важности. Не хочешь рисковать ни ей, ни раздражающим фото. Схватить, забрать, унести. Вещь? Нет. Ее.
Электрический разряд, удар гальванического тока, прошедший до самой глубины сжавшегося сердца. Не помнишь, как ваши тела оказались на одной кровати. Не хочешь думать о действиях, о шуме машин за окном; о том, как солнце теряет красоту золота, съеденное багрянцем заката или люди борются за право быть наравне с непорочностью красоты. Но ты снова вспоминаешь красный. Почему он так томит тебя?
Твоя голова покоится на ее животе. Твой взгляд отрешен. Ему нет места в призрачной реальности, нет места в опиумном сознании. Но ты видишь бродящие в углу тени, мрачно окинувшие комнату.
Длинные пальцы танцуют по коже тонких восково-бледных рук, в такт смиренному ритму сердца. Тебе нравится, как размеренно она дышит, возвращая твое внимание, утягивая в свой серый мир, к мертвенному тягучему покою. Зыбкая завеса дремоты окунает сознание в призрачный месмеризм. Снова и снова.
Ты не извиняешься. Но ты откровенен. Говоришь о чувствах, которых не смог понять, но могла ли понять их она. Как властвующая под покровом вдохновенного чувства, как муза, должная быть единственной для своего поэта, могла понять о своей… замене? Близкая, откровенная, аморфное существо, коего нет в мироздании как единой материи; она, ставшая выражением твоего эгоизма; она, не снимающая короны подаренной ей власти. Она и только она. Но она ли отныне?
Безумие. Безмолвие. Тишина.
Да. Тебе страшно.

квартира 1
квартира 2

Отредактировано Neil Wang (Пт, 31 Авг 2018 17:24:31)

+3

6

Мне нравится смеяться. Мне нравится смеяться с моим дорогим другом Н., с ним я смеюсь и еще мало, с кем, но с ним я всегда смеюсь. С таким человеком ощущается понимание слов "от любви - до ненависти", одна маленькая черточка, которая даже не тирэ, а всего лишь черточка - незримое расстояние, что может обратиться в ничто, когда все идет не так, как обычно. С Нейлом всегда необычно, с Нейлом всегда нетипично, с Нейлом всегда странно и комфортно, близко и далеко, с Нейлом всегда много и пусто. С Нейлом всегда больно и хорошо. Мы мало говорим и больше пишем: он - музыку, я - его. Мы лепим, творим, стираем, уничтожаем друг друга, как он комкает листы бумаги с неудачным текстом, а я разрываю листы альбома с неудачным рисунком. Мы совершенны в своей незавершенности, которую заполняем друг другом, мы самодостаточны, мы безлики для других, но значимы друг для друга. Это больше, чем любовь, это громаднее, чем ненависть.
Это сильнее, чем ревность. Счастье не сильнее ревности, любовь слаба перед предательством. Я не знаю, что такое предательство. Никто не знает, что такое предательство. Человек, не оправдывающий ваших желаний, не может вас предать, потому что ваши ожидания - только ваши. Мои ожидания, что Нейл всегда будет рядом, когда он нужен, что он всегда будет рядом, когда нужна я, потому что мы нужны друг другу. Это как разорвать сиамских близнецов, поэтому мне так нравится прирастать к его спине и рисовать его по памяти.
Зачем ты это делаешь? Зачем ты отдираешь меня от себя насильно? Зачем пытаешься пришить кого-то, кто совершенно не от тебя? Он должен был научить тебя танцевать, а не предавать мои ожидания. Он должен был научить тебя всего лишь танцевать, а не любить его. Я видела его лицо, видела твое лицо, когда ты на него смотришь - мне не нравятся эти лица, ни его, ни твое, когда ты на него смотришь. Ты смотришь на него иначе, чем на меня, ты смотришь на него внимательнее, чем на меня, ты слушаешь его безмолвную фотографию и прокручиваешь в голове ваши встречи. Зачем ты меня предаешь?
Теперь ты любишь его? Теперь ты любишь его, да? Скажи мне, что теперь ты любишь его. И скажи мне, когда ты перестал любить меня? Потому как я не перестала. Потому как прикосновение твоей ладони к моей щеке все еще рушит мои замки из облаком и смывает бушующими волнами песочные рисунки. Я так люблю твои руки, потому как они - мои. Скажи, когда ты оторвался от меня, чтобы пришить себя к чужому человеку?

+3

7

Заметил ли ты, как начался дождь? Застал ли момент, когда безоблачное небо, в подступающей сумраком тьме, оказалось стянутыми томными грозными тучами и под раскаты приближающейся грозы, набатом отбивает ритм твоего всполошившегося сердца. Ты боишься? Ты и правда боишься, что твоя правда, известная ей, вскроется снова, будто рассекая длинные глубокие линии на руках. Ты чувствуешь металлический привкус на кончике языка, и он снова напоминает тебе о «нем», заставляет думать, представлять, в такой важный момент; в момент, когда «ее» слова подобны незримым рукам, подбирающимся к самым беззащитным сторонам твоего духа.
Это не любовь. Ты не можешь сказать ей точно, потому что не знаешь сам.  Но это чувство, оно не похоже на другие, оно несравнимо с ними и оно тонко граничит с тем, что ты ощущаешь к ней. Словно бы ты нашел схожесть, словно действительно отыскал человека, умеющего быть ей, но в другом, подходящем для твоих интересов теле. Нет, тебе неприятно думать в подобном ключе, ведь это пагубно, это странно, это кажется каким-то низменным ощущением, словно ты можешь ценить только за материальную оболочку, а не дух, вырванный из нее. Но ты знаешь, и тебе мерзко, знаешь, что это так. Что твоя истина оголена, как и ты, а «она» понимает, и боится. Ты чувствуешь этот страх? Он перекатывается во рту, он горчит, он вяжет, он растворяется терпкостью вкуса, но не оставляет приторной сладости как раньше.
Тебе вдруг хочется понять, где ты ошибся. Когда ты оступился, приняв должное за реальность. Ты смотришь на нее, ты наслаждаешься ей, но не утопаешь в эфире ее опиумного образа. Ты припадаешь губами к ее плечу, ты водишь лбом по предплечью, ты совершаешь глубокий вдох, но не выдыхаешь. Признание рушит тишину комнаты. Она всегда все знает. Она слышит как бьется твое сердце, она видит как предан ты глупой игре, застряв в ней безвозвратным наивным идиотом, ведомым человеком без намерения уцепиться в ответ. Ты тонешь в одиночку, когда протянута рука, и ты не можешь схватиться за нее, потому что чувствуешь страх. Ее страх. Ее ревность. Тебе отчаянно хочется стереть все миры, исчезнуть из вселенной, но оставить ваши призрачные жизни наедине друг с другом. Она – твоя душа; она – твой истинный властитель. Ей ты отдал себя и посвятил. Именно ее ты принял так, как не принимал свою подругу, мечтавшую о подобии откровенных прикосновений и невесомых поцелуев.
Запутался. Ты пытаешься вдохнуть запах ее кожи, когда-то сводящий тебя с ума; ты заставляешь себя вспомнить, как ложиться чернило пера, коим ты пишешь песни, извращаясь над обыденностью использования простых ручек. Она всегда была рядом, когда ты творил. Она единственная  слушала твое исполнение. Ты пел только для нее. Но теперь…, ты мог петь лишь ему так же лично, так же тонко и чувственно, как было это с ней. Но ты молчишь. Ты не хочешь обидеть ее, ты боишься ее страха. Он убивает тебя. Он делает тебя ведомым, глупым, покорным. Тебе кажется, что большая откровенность разрушит ваш мир, и ты впервые таишь от нее чувства, делясь лишь теми, что смогут остановить нарастающий хаос.
Выдох. Признание. Смирение. Да, наверное, это любовь. Невыносимая, отвратительная, не признанная до конца. Ты говоришь ей, что такой любви существовать не должно, но ты не знаешь, как ее зачеркнуть, ведь эта любовь делает тебя живым, пусть и не заставляет парить над землей или растворяться. Эта любовь похожа на могилу, и тебе нравится в ней лежать, ведь ты мазохист своего существа.  Эта любовь темна, извращенна, в ней есть страсть, в ней есть вожделение, кое уснуло на дне твоего сознания. Тебе стыдно это признать, стыдно открыть ржавую шкатулку, ключ от которой ты, казалось, потерял навеки. И ты исступленно смотришь в чужие глаза, будто хочешь найти там ответ, а существует ли выход.

+3

8

С таким звуком вскрывается вена, с таким звуком течет кровь, с таким звуком ломаются шейные позвонки и сдирается кожа. Со звуком его голоса, со звуком его ответа сдирается моя кожа, ломается моя шея и вскрывается моя вена. Этого не увидеть, не заметить, этого не написано на моем лице или теле. С таким звуком меня когда то швырнули на грязный общественный унитаз, в туалете того клуба, где была я и Он. Он был, был, но теперь Его больше нет. Это я с Ним сделала. Теперь это делает со мной мой дорогой друг Н. Все такой же дорогой, все так же больше, чем просто друг, но всегда меньше, чем любовник. Мы не любовники и не друзья. Если бы я была вампиром, я бы прикусила его кожу на шее и больше никогда не отпускала. Если бы я была его девушкой в самом плотском значении этого статуса, я бы сомкнулась вокруг него и никогда не отпускала. Если бы я была им, я бы не оторвала взгляда от зеркала в эгоцентричном, почти космическом приступе нарциссизма, чтобы захлебнуться латентным эгоизмом. Он знает, что я никому не позволяю себя обнимать, кроме брата, он знает, что я не люблю прикосновений чужих и только его - мне желанны. Он знает, потому что я первая прикоснулась к нему, потому что я захотела это сделать. Мое тело молчит, не отзываясь и, возможно, не отзовется никогда, но мой мозг взрывается этой интимной эротикой, которая питает точку G моего головного мозга.
Я не могу предложить ничего, кроме души, Нейл знал это и принял. Он принял ее всю, мою маленькую и небольшую душу, нарисованную несмелыми серыми красками. Когда-то Он добавил в мою палитру черного, когда я добавила Его кроваво красного. Нейл вписал белые строки, создавая новый холодный симбиоз цвета и смысла. Я научилась дышать в его присутствии, в присутствии другого человека, я научилась слушать, я научилась понимать музыку. Я не могу предложить ничего, кроме своей души и теперь ее оказывается мало.
Его губы на моем плече, как поцелуй Иуды, я закрываю глаза, отворачиваясь, отвратительна сама себе: я хочу его чувствовать, тем сильнее, чем больше он мне не принадлежит. Никто никому никогда не принадлежит, но человеку свойственно думать иначе. И в этом его ошибка. И в этом моя ошибка. Мне не нужно было так привязываться, так болезненно привязываться, до остановки сердца, до замирания души - единственного, что я могла предложить. Я научилась с ним дышать, но он остановил сейчас мое сердце.
- Ничто не вечно.
- Так не должно было случиться. Я только его нашла.
- Ничто не вечно.
Любовь бывает разной. Любовь - только одна. Нет ничего правильнее, и ничего хаотичнее, чем любовь, говорю я. Я знаю это точно, потому что с моей патологией любить нельзя и все же, я люблю. Самое просто и сложное слово: любовь. Я не знаю, что оно означает, но это то, что я испытываю по отношению к тебе, говорю я. Любовь бывает разной, но она - одна и если ты испытываешь ее к нему, значит, она имеет место быть. Нельзя любить двух одинаково. Я не люблю делиться, говорю я. Я не хочу делиться.
Я убью его.
Не надо, не трогай меня, я хочу уйти. Я хочу курить и твой этаж идеально для этого подходит. Чтобы сесть на тонкие перила балкона. Мне не нужен твой телефон, забирай его, любуйся, смотри, сколько хочешь. Я не хочу видеть, как картинка оживает в твоих глазах, как когда-то оживали тексты, что были пропеты. Я не хочу видеть, как он становится твоим новым текстом, я не хочу видеть, как он становится твоей новой кожей, покрывает тебя и обволакивает в кокон, закрывая от меня. Это всё? Теперь это значит - всё между нами? Из декоративной вазы для цветов - плоха пепельница. Она разбивается на слишком мелкие осколки, когда я толкаю ее ногой. Мне больше не страшно ступить на них босыми ногами. Пусть этот звук привлечет твое внимание, потому что я теперь не знаю, как это сделать.
Я убью его, говорю. Я не могу предложить ничего, кроме души. Я могу убить его. Я убивала. Дым сигареты несется на балкон, пока я стою на осколках неудачной пепельницы. Я достигла абсолютного дзена, пока смотрю на тебя. Я убила человека. Он был жив в марте, а в апреле он умер, потому как я его убила. Что, если я снова убью его, того, на кого ты так смотришь, любовь к кому ты так отвергаешь? Любовь - разная. Я могу предложить только свою душу, но почему тебе оказалось этого мало? Неужели, это - всё между нами?

+3

9

Алые розы, распускающиеся во время дождя, воочию поражая опиумное видение кровавым багрянцем танца на их нежных лепестках, отчего-то врывающихся острыми осколками в стопы. Тебя завораживает то, как ее ноги окрашивает темный рубин, скатывающийся рдяными каплями по перилам. Ты очарован им. Ты погружен в него. Ты уподобляешься внутреннему вампиризму, полностью теряясь в незыблемости картины в твоих эбеновых глазах.
Настолько сражен, настолько покорен, что выпускаешь из рук отданный телефон, хотя он был реликвией, сокровище для твоего нервного духа. Ты приближаешься к «ней», ты смотришь. Но вместо попытки спасти, ты ласково обводишь ее щиколотки, опускаешься ниже, погружая пальцы в пестрые капли; размазываешь их по ее коже, рисуешь линии, ничего не означающие, но полные скрытых чувств.
Безмолвие сковывает губы, в истоме приоткрытые от манящего действа. Ты опьянен, ты подчинен, ты глупая рыба – поддетая на крючок. «Она» знает, как вернуть твое расположение, знает, как подчинить себе, ведь ее власть безгранична, ее правление в твоих владениях бесспорно. Ты фиктивен, бесспорно, склонившись пред тьмой в ее сердце. Но это не морок, стирающий все живое; не мрачная тень, снедающая душу. Это нечто большее, это нечто живое, то, что прячет бушующее сердце, громко отбивающее свой ритм. И ты слышишь его.
Резкий толчок. Ты снова крадешь ее тело, ты снова отдаляешь ее от опасного положения, но, опустив наземь, не тянешь куда-то в сторону или дальше. Ты увлекаешь ее в медленный танец, стоя позади, прижимая к себе. Ты хочешь, чтобы она чувствовала тебя и твое сумасбродство, с коим ты борешься каждую секунду своего дыхания. Ты находишь в плавности движений и росчерке оставленных пятен на холодном полу возвышенную красоту, неподвластную ни одному другому созданию, ведь это танец лишь вас двоих.
Сорванное дыхание на шее; мягко обводящие талию руки, едва опускающиеся к бедрам; повороты, шаги, остановка. А после, вновь движение по кругу.
Ты говоришь ей, что смерть не станет началом, что смерть «его» лишит жизни тебя, и оставит «ее» без души. Ты говоришь ей, что в смерти нет совершенства, она искажена, она потеряна во времени, она покоряет тишиной и ничего не дает в ответ. Ты хочешь, чтобы она слышала, что ты не судишь ни один ее поступок и откровение, должное поразить, не пугает. Но ты не хочешь, чтобы она страдала, уничтожив то, что любишь ты, тем самым уничтожив и себя.
Ты шепчешь, ты вдыхаешь слова, напоминая, что конец между вами – это смерть друг друга. Так если она так хочет, то может забрать тебя; если хочет возлечь на одре смерти под увядающими ликорисами, то должна забрать тебя. И ты протягиваешь ей один из осколков, переплетая ваши пальцы; ты даешь ей выбор, совершенно не страшась, что тьма стянет глаза, навечно лишив дыхания жизни.

+3

10

Мой дорогой друг Н., ты был бы прекрасен, лежа в черном гробу, среди белых орхидей. Не стоит портить твой образ, нежный, юный, чистый багрянцем крови. Не всему белому идет красный, ты великолепен в черном, ты был бы великолепен в черном гробу, среди белых орхидей. И я бы не посмела упасть рядом с тобой, испачкав тебя своей грязной кровью. Если бы я пожелала убить тебя, если бы только могла, чтобы остановить рвущийся крик из груди, я бы тебя задушила, оставив едва заметные синяки от пальцев на шее. На твоей тонкой, лебединой, хрупкой шее, которую можно переломить так легко. Нейл - хрупкий, тонкий, Нейл - лебедь, что не прижился в своей стае. Тебе нужно бежать от меня, я не уверена, что отдаю отчет своим поступкам и смогу делать это впредь. С тобой - я теряю всякий контроль над собой, потому что с Нейлом мне не нужно контролировать себя. Мой дорогой друг Н., не пугается и не сбегает от моего признания, от моего падения. Он падает сам. Кровь должна быть только на моем теле, а оказывается - на его пальцах.
Это не больно, знаешь? Это не больно стоять на осколках. Это не так больно, как понимать, что тебя заменили, что есть гораздо больший мир, что есть нечто, гораздо больше твоей души, несмотря на то, что ты готова предложить ее всю. Я не ревнива и никогда не была таковой. Но никогда в моей жизни не было никого подобного моему дорогому другу Н.
Отдай мне этот осколок, он будет прекрасно смотреться у твоей белой шеи, когда я накрою ее своими руками. Мне нужно меньше пространства и больше его дыхания. Мне нужно больше твоего дыхания, знаешь? Потому что я задыхаюсь от твоих слов, я задыхаюсь от экстаза одной только мысли, что я заберу тебя и не отдам никому. Чувство собственности, обнаженный эгоизм в его чистом и первозданном виде. Я это признаю, как и ты, иначе ты бы не предложил уйти вместе, чтобы все закончилось. Мне нужно твое дыхание, слышишь? Коснуться своим лбом его лба, закрыть глаза, сжать их до боли, сцепив зубы и чувствовать, как нагревается осколок от тепла его тела. Провести пальцем по его губам, мне нужно ощутить, потрогать его дыхание. Я все еще не могу дышать, ты знаешь?
Поцелуй. Горький. Металлический. Соленый. Никто не плачет, но это точно не кровь. Я хочу забрать Нейла, хочу забрать его в себя, чтобы отдать ему свою душу, сделать его своей кровью, дышать его дыханием, запретно и гадко любить так, как любит он. Это не убийство, это новая жизнь. Я не хочу больше убивать, знаешь? Я хочу любить, хочу желать нечто большее, чем просто душу. Этот поцелуй горький, красный, нелепый. Я могу целоваться, да, я умею, но зачем? Зачем, если мне нужно совсем не это.
Постель тоже будет в крови и осколках. Мы падаем на нее, Нейл на спину, я - на Нейла, мы являем собой картинку чистого, молодого и сексуального эротизма, два бледных тела в идеальной геометрии расположения. Распахнутое тело, расправленные плечи, раскрытые губы, с тобой приятно целоваться, напряженные руки, сведенные судорогой пальцы, кривой осколок, кошмар перфекциониста, возле твоей шеи. Капли крови на подушке рядом с пепельными волосами. Моей крови. Я не хочу видеть твою кровь, она тебе не пойдет. Что в моем лице, когда я оторвусь от его губ и сцеплю свои, чуть скалясь, болезненно, ослабленно, сведя брови в сожалении? Что в моем лице? Что в моей дрожащей руке, в которой осколок застыл в нерешительности повредить идеальную белую кожу идеальной лебединой шеи? Я не хочу видеть твою кровь.
Я не хочу тебя забирать. Одними губами, едва открывая рот, сквозь зубы, чуть шевеля языком. Я не хочу тебя забирать. Но и отдавать не хочу. Звон стекла, падающего на пол. Крови в постели не место. Если он сделает тебе больно, я убью его, знаешь? Я не хочу больше убивать, но его убью, если он сделает тебе больно. Опустить голову к его шее, накрыть ее ладонями, рисуя луч по линии подбородка, начало которого рождается у мочки уха и не закончится никогда, ведь это луч, что имеет начало, но не имеет завершения. Выдохнуть коротко в шею. Расскажи о нем.

+2

11

Ты позволяешь ей это. Ты откровенен с ней, ты отдан ей на мгновения, хотя и не выражаешь влечения именно в поцелуях. Они для тебя пусты, пусть и значимы. Они не доставляют удовольствия, потому что ты не умеешь любить женщину, как могла бы любить тебя она. Даже тогда, даже в тот непокорный момент, когда этой самой женщиной была именно «она», твоя непреклонная, твоя возвышенная муза, дарящая тебе покой и свободу. В ее руках ты как заново рожденный, ее прикосновения не вызывают отторжений. Она – будто твое лекарство от названного недуга, но и она не способна излечить тебя до конца. Ты все равно равнодушен к вожделению физической составляющей, тебе лишь нравится касаться ее, но не вязнуть в том. Ты не отзывчив, ты не способен дать того, что может дать погруженный в пылкость любви человек, ведь ты «другой» и твои желания неизменны.
Но ты позволяешь. Ведь это она – твоя тьма и твой свет; твое дыхание и ропот сердца. Она – кому дозволено даже слишком многое, а ты не в силах ей противиться, пусть и не способный дать большего.
Ты замираешь каждый раз, как только губ касаются ее. Замираешь, в попытки отыскать ответ, почему так прекрасно ее аморфное существо, бродящее внутри тебя властителем, но не можешь быть таким же дьяволом, крадущим душу напротив. Ты внемлешь ее словам, тебе хочется провести по ее губам кончиками пальцев, задеть подбородок, спуститься к шее, и ниже, обводя плечо. Но ты лишь томно ведешь по ее спине, закрыв глаза. Тебе нравится чувствовать ее тепло, нравится слышать ее сердцебиение, громким эхом, разбивающим внутренние рамки. Кто она? Почему ей так много позволено? Почему ты так исступленно любишь, хотя этому чувству нельзя давать понятий, как и нельзя его раскрыть, ибо в отношении нее оно необъятно.
Ты говоришь ей, что боль, есть часть тебя и твоя боль, есть боль ее. Ты просишь быть ее твоей смертью, но не смертью кого-то еще, не смертью «его», ведь даже уничтожив тебя, он все равно будет жить, ведь такова цена твоего чувства. Ты зарываешься носом в ее волосах, вдыхаешь знакомый, прожигающий легкие запах, ведь тебе нравится эта острота сменяющихся эмоций и таким же кажется и запах ее тела, ее волос.
Ты не можешь создать образ того, к кому тяготит твое строгое сердце, но говоришь, что он – есть твой внутренний дьявол, у коего нет других сравнений. Он тот демон, что оказался изгнанным, но он тот демон, что сохранил свои крылья, даря незримый рай в моменты иступленного отчаяния своим необъяснимым поведением. Тебе не нравится говорить об этом сейчас, ведь ты понимаешь, что ее ревность сильна, все сжигающая. Ты не хочешь толкать ее на край, и потому ты спрашиваешь, идет ли красный тебе. К чему этот вопрос? К чему такие суждения? Будто важно. Будто ее руки, окропленные кровью и пальцы, угрожающие доселе осколком у шеи, будоражат сознание. Идет ли красный тебе? Когда-то, ты решил, что это самый прекрасный цвет на свете, и он может смотреться лишь на особенных людях. Но особенный ли ты для нее? Ты хочешь быть таковым, ведь ты эгоист, питающийся чувствами других и ты хочешь именно ее, и только ее ныне.

+2

12

Нет, тебе не пойдет красный, говорю я, не пойдет тебе красный. Он не пойдет тебе, мой дорогой, мой бесценный, мой родной друг Н. Он не пойдет тебе, потому что твое сердце красного цвета, но тебя я рисую карандашом.
Если бы ты был цветом, говорю я, слышишь меня, если бы ты был цветом, я зачерпнула бы тебя в ладони, как теплое молоко, как зачерпываю твое лицо ладонями, нависая над тобой. Если бы ты был цветом, ты был бы теплым белым. Не пустым, как белый девственный холст. Послушай, я много говорю, когда говорю о палитре людей. Я скажу еще больше, потому что это твоя палитра. Хочешь, я разукрашу тебя прямо сейчас так, как это сделала бы я, если бы рисовала тебя на мольберте? Мои пальцы - моя кисть, на них не будет красного, я обещаю, потому как красный - не твой цвет, пусть и сердце твое таково.
Ты был бы самой ценной моей картиной, той, что хранят скрупулезно, сдувая пыль, тая от света, от чужих глазах, хранят как свой самый страшный грех, для которого нет отдельного уровня даже в Преисподней. Ты был бы лучше, чем Дориан Грей, порочнее, чем Дориан Грей, ты был бы вечным, и только я становилась бы безобразной, глядя на твой портрет.
Я брала бы только холодные тона, но обещаю тебе, они будут теплыми, как твой взгляд, когда ты смотришь на меня и не помнишь о своем демоне.
Я брала бы только холодные тона, но обещаю тебе, они будут теплыми. Их будет немного, они будут едва заметными. Я бы добавила розового твоим губам, как несмелый бутон по весне. Я добавила бы ледяного твоим теплым глазам, как самые древние и прозрачные ледники. Я рисовала бы слоновой костью твои скулы, своей подводкой - твои глаза, я посыпала бы твои волосы пеплом. Я могла бы сотворить тысячи твоих картин, но ни на одной из них не было бы красного. Если бы ты был животным, ты был бы на грани истребления, ты остался бы единственным в своем роде. Если бы твой цвет существовал, его никто не смог бы увидеть, кроме тебя. Уникальный. Одинокий. Одинокий, но уникальный.
Если бы я была кисточкой, я впитала бы тебя до самого кончика. Если бы я была краской твоей души, я никогда бы не потускнела. Если бы я была холстом для твоего портрета, я никогда бы не рассыпалась в пыль от проходящих веков. 
Если бы я была женщиной, я бы хлопнула дверью. Если бы я могла дать что-то большее, кроме души, я бы отдала не задумываясь. Этого не слышит никто, кроме Чичи. Он знает, что я отдала бы сейчас, чтобы чувствовать.
Я рисовала бы тебя, пока в мире не закончилась бы краска. Но не красной. Никогда. Твой дьявол пустит ее тебе сам. Так и будет, мой нежный, теплый друг Н. Красный всегда там, где боль.
Поэтому кровь сегодня пустила я, а не Нейл. Не мне, увы, совсем не мне предстоит увидеть цвет его крови. Это странное желание, странное вожделение - увидеть кровь человека, которым дышишь.
Ты бы хотел? Скажи мне, мой милый, светлый друг Н., скажи мне, ты бы хотел увидеть кровь своего дьявола?

+3

13

Ты видел его кровь. Ты размазывал по его губам, внемля сорванному дыханию. Ты узрел ужас в его глазах, ты насладился его ненавистью к тебе, ты уповал на его низменные грешные желания вырвать сердце из твоей груди или разодрать в клочья твое существо.
Тебя терзает внутренняя смута, препятствующая быть столь откровенным с ней. Но ее слова будоражат, они наливаются рдяным вином в бокал твоих мыслей. Ты смакуешь приторный, горьковатый привкус терпкости ее кровавого начала, и ты понимаешь, что красный может идти всем, кроме тебя, ибо самоопределение багрянца на твоих устах принадлежит лишь тому, кто захочет узреть твоего демона, что ныне дремлет.
Ты не хочешь, чтобы она слышала, с каким упоением, произносишь слова о том, как наслаждался «его» недолгой слабостью, как упивался его сопротивлением, поедая весь эмпиризм в его теплых, но агонически холодных глазах. Невозможная смесь, невероятная картинка сумасбродного становления чего-то нового, сводящего с ума.
Ты говоришь ей о трепете внутри тебя, и все живое скрывает дымкой наваждения. Нет. Ты не хочешь, чтобы она знала откровенность твое духа; ты не можешь отдать ей этот тайный скрытый в тебе кусок эбенового саванна, в который облачаешься каждую ночь, выходя на эшафот мысли. Ты не хочешь, чтобы твой мнимый брак с невинностью чужого духа под ропот крыльев дочерей Делоса, похоронил в прекрасный белоснежный гроб средь неувядающих лилий ее незабвенный лик.
Ты говоришь, что боишься. Не его, не спящего внутри создания, собранного мороком самых темных черт твоего бытия; ты боишься потерять ее. Боишься оставить одну, боишься, что ревность прервет эту тонкую грань эйфории вашего соития в аморфности существования под багрянцем кровавой луны. Боишься, что она перестанет ощущать твое ровное дыхание и погрузится во мрак, отступив назад.
Ты не хочешь. Не хочешь, чтобы эти нежные пальцы, бродящие по твоей груди, ворвались во внутрь покоренного тела и нарочито жали бьющееся сердце. Не хочешь, чтобы смрадность мысли о месте или жажда убийства пленила великолепный всеобъемлющий разум, покоряющий своей идейностью и заложенностью чувств, полностью лишающих дыхания.
Ты устремлен погибнуть в ее глазах, нежели погибнуть без них. Ты так эгоистичен, ты так зависим, и, несмотря на то, что твое внимание более не ограничено лишь ей одной, ты не способен отвязать от своих рук тяжелые браслеты клятв, некогда ставших узами ваших судеб.
Останься. Будь здесь и сейчас. Пожри мой страх. Войди в меня. Будь мной.
Ты шепчешь, как будто читаешь молитву. Ты водишь кончиками пальцев по ее несравненному лику, по плечам, по спине. Ты изучаешь ее тело так, словно это лишь ненужная оболочка, за которое кроется то нужное тебе.
Оголи свою душу. Хочу коснуться ее губами. Хочу вспомнить её терпкий вкус. Оголи свое сердце. Хочу внять его размеренному ритму.
Ты закрываешь глаза. Ты глубоко вдыхаешь ее запах. Он всюду. Он в тебе, на тебе и над тобой. Он заполняет тебя, он становится твоим естеством и это покоряет, смиряет.
Нарисуй меня снова.

+3

14

Его сердце бьется в моих глазах. Под прикрытыми веками, пульсирует, разгоняется, стремиться вырваться наружу, я не хочу его выпускать. Я не хочу выпускать его сердце, хочу оставить его в себе, не хочу держать его в ладони, это так вульгарно, так грубо. Его сердце нежное, красное, хрупкое. Я хочу проглотить его целиком, не испачкав губы, не повредив ткани, хочу, чтобы оно билось во мне, под моими веками.
Его сердце бьется под моими пальцами и ускользает, исчезая куда-то в сторону. Мои пальцы спешат за ним, за этим красным теплым следом, как за дудочником. Я - крыса, я иду на запах крови, я могла бы разносить чуму, могла бы поедать мертвечину, я способна на то, чтобы смотреть на мертвеца, я способна создать мертвеца. Он был теплым, обжигающе горячим, Его кадык ходит ходуном, скакал, разрывая кожу в болезненной агонии, я стала Его крысой, а Он - моей чумой. Он говорил о жизни, он говорил о прошлом, он проклинал и клялся, он умолял и угрожал. Он говорил так много слов, но в них было так мало жизни.
Мой бесценный, воплощенный из ночных фантазий, созданный из детских грез, сплетенный из невинных ростков моего мышления друг Н., говорит мало о нём, о том, другом, чужом, но сколько жизни в его словах. Эти слова могли бы оживить Его. Эти слова могли бы ожить сами, эти слова могли бы дать жизнь ребенку. Эти слова спасали бы мир и колонизировали бы Марс. В этих немногих словах очень много жизни. Много "чужой" жизни. Она поднимается, ускользая от моих пальцев, она стремится вверх.
Мою руку как магнитом влечет за этой жизнью, как пожиратель жизни сейчас моя ладонь. А может, между мной и братом гораздо больше общего, чем кажется на первый взгляд. Мы оба - пожиратели. Он - материального, а я - метафизического. Я мечтаю о разноцветных душах, о красных сердцах, я пожиратель несуществующего, ибо во мне ничего нет. Я как Волан-де-Морт отдала свою душу за жизнь другого. Но мне не нужен кто попало, я хочу эту, хочу это сердце, эту душу, тем больше, чем меньше Нейл говорит о чужом.
Из твоего кадыка можно было бы сделать самую искусную статуэтку, из твоих ключиц можно сотворить самые точные кисти. Твои руки смутили бы Венеру Милосскую. Твое сердце поместили бы в кунсткамеру, оно слишком красное и слишком хрупкое, я говорю. Я говорю, я не могу уйти, я встретила в тебе свою душу, которую отдала взамен Его гибели. Я говорю, я не могу уйти, я исчезну, если не смогу больше тебя видеть. В твоей руке, пальцы которой я сплетаю со своими, бьется мое сердце, в ямочке между твоих ключиц, которою я накрываю своей ладонью, бьется жизнь чужого, но не моя. Там не моя жизнь, моей там и быть не могло. Он - здесь, под моей ладонью. Он, чужой, будет здесь, чуть ниже живота, где я держусь за тебя бедрами не ощущая ничего, кроме тепла кожи, кроме соприкосновения тел. Я не чувствую ничего, кроме физики. Но он, чужой, будет здесь и много будешь ощущать ты.
Я не ревную твое тело. Я ревную нашу душу, что одна на двоих.
Зачем ты глотаешь меня?
На его тонкой изящной шее можно повеситься, это могло бы бы красивой идеальной смертью и никакого греха.
Капли размазанной крови на подушке, из пореза на ладони все еще сочится кровь. Она моя, но она бесполезна - ее никто не хочет видеть. Утешение ли, что она красиво смотрится неровной полоской, оттеняющей линию ключиц моего любимого, больше чем друга и меньше, чем любовника, больше, чем душа и гораздо больше, чем тело друга Н.?
Я разобью телефон. Экранные краски чужого - неправильные. Они не подходят тебе, пойми. Ты окрасишься красным рядом с ним. Ты потеряешь голос, чужой лишит тебя его. Он заберет твое сердце и душу себе. Лучше откажись от него. Откажись от него.
Неважно, что я злюсь, что ревность во мне поднимается так же, к моей глотке, стекая лавой по моим губам.
Откажись от него. Ты пожалеешь. Откажись.

+3

15

Ты закрываешь глаза. Ты внемлешь отдаленным словам. Но ты видишь совсем другой красный. Он вновь и вновь будоражит тебя, изводит, изматывает, стирает. Ты хочешь видеть только этот красный. Только «его», только принадлежащий ему. Ведешь пальцами по ключице, по своей собственной, приоткрываешь глаза. Это «ее» кровь. Она не такая. Почему ты видишь разницу? Почему ропот тени становится столь явственным, тихий демонический стих заливается в уши как вода, оглушая. Почему ты идеализируешь, становишься поклонником языческого бога, теряя истинную веру, срезая с себя крест. Почему ты становишься грешным, утерянным духовно, ведь все, что тебе было нужно – здесь.
Словами ты убаюкивал ее мысль, словами ты связывал ваши руки, словами ты любил ее, лелеял, был нежным, покорным, смиренным. Словами ты боготворил, целовал; словами ты соединял ваши души и сердцем ты мог понимать то, что, и сказано не было.
Остановись.
Ты накрываешь ее рот рукой, ты сдерживаешь ее тело, переваливая через себя и теперь нависая сам. В глазах нет безумной покорности, в твоих глазах нет блаженного овеянного сосредоточением лицемерной важности искусственной любви. Ты стал другим, хотя все еще не угасал. Она была нужна, как и прежде, она была твоей и тлела внутри безукоризненным угольком надежд, бесплотных желаний.
Ты не убираешь руки, все так же ощущая на коже теплое дыхание и влажность ее губ. Ты прижимаешься своими к тыльной стороне, томно заглядывая в бездонные глаза. Вы похожи, вы одинаковы, вы едины, ибо близки. Но ты не можешь подарить ей даже тех вещей, о которых когда-то грезил, коими жил, коими дышал.
Ты говоришь ей, что не можешь отказаться, ибо продал часть души в сделку ради того, чтобы просто стоять подле него. Ты раскрываешь ей карты, хотя не хочешь, ведь она есть твой незримый покой, обретший руины гематитового замка искаженных, но искренних чувств, белокрылых, изодранных в клочья, истинно существующих в бытие.
Ты посвятил ей немало себя, но говоришь о том, что не сможешь более быть сосудом лишь для ее аморфного существа, ведь в тебе уже зарождено неизвестное, непокорное чувство, схожее более со зверем, способным лишь пожирать. И если она захочет его убить, выдрать его клыки или же насытиться кровью, то потеряет их нить, их связь навечно. Это расплата за наглость, это великая цена твоего верного шага, пресекшего границу; это есть разрастающийся ад, твое личное наказание за то, что отдал себя другому, когда тот не требовал, когда тот все еще не хочет, не желает, не ищет даже встречи.
Ты говоришь, что глуп, но не сможешь уничтожить извращенное чувство, расцветающее эбеновым цветом, с рдяным ядовитым соком и острыми как бритва шипами.
Но говоришь, что она твое единственное спасение, не от зверя, не от ростка, не от чувства, а от одинокого принятия. Она – способная возрастить в себе благость, она, сломившая бы ревность, как оплот остатка твоей сути, твоего разума, твоей истины, спящей как кроткое дитя под стянутой ребрами грудиной. Ты убираешь руку, беря в свою ее, и накрываешь солнечное сплетение, закрывая глаза.
Ты просишь еще раз. Ты просишь остаться. Но опустить жертвенный нож мысли. Демон пробудится сам.

+1

16

Я рисую тебя пальцами. Я рисую твои глаза, в которых отражается его портрет, его черный силуэт с рогами и кровавыми зубами, что он запустил в твою бьющуюся на шее венку. Она теплая, твоя кровь. Ты позволил ее пустить, ты разрешил ему прикусить тонкую цвета слоновой кости ткань, ты разрешил ему забраться так недалеко, но растечься твоей безупречной кровью по телу. Ты позволил ему так много, мой дорогой друг Н.
- Он уже не твой.
- Он никогда и не был моим. А я никогда не была - его. Мы были одним целым.
Я отворачиваю голову, вижу, как нескладно валяется половина моего тела на кровати. ошметки ткани, отломанная кость, покалеченные ребра, стекающая тонким ручейком кровь, впитавшаяся в белую постель. Мне неприятно лежать на мокрой ткани. Это как прыгнуть в бассейн в одежде. Так было со мной когда-то. Когда Он разорвал меня на части. Их долго пришлось сшивать. Теперь мой ненаглядный друг Н. делает это. Отрывает половину.
Если раздавать себя по кусочкам, не останется ничего. Поломанная кукла. Я не достойна даже Франкенштейна.
Ты безумен. Я говорю, что ты безумен. Я говорю, что ты пожалеешь. Это все, что я могу сказать. Все, что я могу сказать, не оставляй меня. Во мне мало, что осталось, кроме тебя.
Положи голову на мою грудь, слышишь как бьется сердце? Оно почти не стучит. Медленно, оно качает кровь, лениво, вальяжно, жертвенно. Оно издыхает, хрипит прожженными сигаретным дымом легкими. Наверно, у сердца тоже есть легкие. Мне кажется, что моему сердцу больно. Но ты ложись и закрой глаза.
Я принимаю. Я все принимаю. Я больше ничего не хочу слышать о нем.
Ты не говоришь о нем. Мой дорогой друг Н. не говорит о нем больше. Мы молчим. Я рисую. Он пишет. Я леплю его, пальцами, губами, телом, вдохом. Я леплю его. Он позволяет.
Мой друг Н. ведет себя странно. Я вижу это. И когда мы прощаемся на пороге его квартиры, я вижу, что прощаясь со мной, он здоровается с Демоном. Он впускает его глубже, чем просто в кровь.
Я обещала принять принять. Обещала смириться и не делать резких движений. Я немногословна, я не умею красиво говорить. Я люблю молчать с моим любимым другом. Но наше молчание больше не "наше".  Наше молчание теперь только его, потому как мои вопросы остаются без ответа.
Мой дорогой друг Н. исчезает и я исчезаю вместе с ним.
В ночи. В ночной электричке я пытаюсь рассмотреть себя в отражении стекла и не вижу. Ничего не вижу. В руках зажатый телефон, который я брошу ему в лицо. Не сразу. Не сразу потому как его не будет дома, когда я приеду.
Ожидание охлаждает запал, выбивает из сил, изводит нервы. Но мои крепкие, как канатка. Не разорвется. Не развяжеся морской узел, что затянулся на моей шее.
Где ты был? Я спрашиваю тебя, где ты был? Где ты был, когда я писала тебе сообщения? Где ты был, когда я звонила тебе? Где ты был, когда сигаретный дым рисовал твой портрет на вокзале Вашингтона, а затем искрился на кончике сигареты твоим именем на вокзале Лейк Шор? Где ты был? Я спрашиваю у твоей грудной клетки, которая звучит глухо под моими ударами. Где ты был, спрашивает мой телефон, что летит в тебя.
Где ты был, когда мое тело стало полупрозрачным? Где ты был, когда я едва не исчезла?

+1


Вы здесь » inside » кинозал » Освободи меня от мысли


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC